Неточные совпадения
Кто поэкономнее,
тот забирает из задних комнат мебелишку и старую, разнокалиберную посуду, увязывает
на воза, садит сверху кухарку и едет.
Именно так было поступлено и со мной, больным, почти умирающим. Вместо
того, чтобы везти меня за границу, куда, впрочем, я и сам не чаял доехать, повезли меня в Финляндию. Дача —
на берегу озера, которое во время ветра невыносимо гудит, а в прочее время разливает окрест приятную сырость. Домик маленький, но веселенький, мебель сносная, но о зеркале и в помине нет. Поэтому утром я наливаю в рукомойник воды и причесываюсь над ним. Простору довольно, и большой сад для прогулок.
Наводит тучи, из которых, в продолжение целых месяцев, льют дожди; наполняет страну ветрами, наворачивает камни
на камни, зарывает деревни
на восемь месяцев в снега и, наконец, в последнее время выслала сюда тьму-тьмущую русских пионеров.
Я не имею сведений, как идет дело в глубине Финляндии, проникли ли и туда обрусители, но, начиная от Териок и Выборга, верст
на двадцать по побережью Финского залива, нет
того ничтожного озера, кругом которого не засели бы русские землевладельцы.
Мне кажется, что если бы лет сто
тому назад (тогда и «разговаривать» было легче) пустили сюда русских старообрядцев и дали им полную свободу относительно богослужения, русское дело, вообще
на всех окраинах, шло бы толковее.
За это, даже
на том недалеком финском побережье, где я живу, о русском языке между финнами и слыхом не слыхать. А новейшие русские колонизаторы выучили их только трем словам: «риби» (грибы), «ривенник» (гривенник) и «двуривенник».
Тем не менее в селе Новая-Кирка есть финны из толстосумов (торговцы), которые говорят по-русски довольно внятно.
О финских песнях знаю мало. Мальчики-пастухи что-то поют, но тоскливое и всё
на один и
тот же мотив. Может быть, это такие же песни, как у их соплеменников, вотяков, которые, увидев забор, поют (вотяки, по крайней мере, русским языком щеголяют): «Ах, забёр!», увидав корову — поют: «Ах корова!» Впрочем, одну финскую песнь мне перевели. Вот она...
Давидовой корове бог послал теленка,
Ах, теленка!
А
на другой год она принесла другого теленка.
Ах, другого!
А
на третий год принесла третьего теленка,
Ах, третьего!
Когда принесла трех телят,
то пастор узнал об этом,
Ах, узнал!
И сказал Давиду: ты, Давид, забыл своего пастора,
Ах, забыл!
И за это увел к себе самого большого теленка,
Ах, самого большого!
А Давид остался только с двумя телятами,
Ах, с двумя!
Правда, что Наполеон III оставил по себе целое чужеядное племя Баттенбергов, в виде Наполеонидов, Орлеанов и проч. Все они бодрствуют и ищут глазами, всегда готовые броситься
на добычу. Но история сумеет разобраться в этом наносном хламе и отыщет, где находится действительный центр тяжести жизни. Если же она и упомянет о хламе,
то для
того только, чтобы сказать: было время такой громадной душевной боли, когда всякий авантюрист овладевал человечеством без труда!
— Да завтрашнего дня. Все думается: что-то завтра будет! Не
то боязнь, не
то раздраженье чувствуешь… смутное что-то. Стараюсь вникнуть, но до сих пор еще не разобрался. Точно находишься в обществе, в котором собравшиеся все разбрелись по углам и шушукаются, а ты сидишь один у стола и пересматриваешь лежащие
на нем и давно надоевшие альбомы… Вот это какое ощущение!
— То-то, что ничего не известно. Будет — не будет, будет — не будет? — только
на эту
тему и работает голова. Слышишь шепоты, далекое урчанье, а ясного — ничего.
Известно и даже за аксиому всеми принято, что знание освещает не только
того, кто непосредственно его воспринимает, но, через посредство школы, распространяет лучистый свет и
на темные массы.
Дело в
том, что Баттенберговы проказы не сами по себе важны, а потому, что, несмотря
на свое ничтожество, заслоняют
те горькие «мелочи», которые заправским образом отравляют жизнь.
Чтобы вполне оценить гнетущее влияние «мелочей», чтобы ощутить их во всей осязаемости, перенесемся из больших центров в глубь провинции. И чем глубже,
тем яснее и яснее выступит ненормальность условий, в которые поставлено человеческое существование. [Прошу читателя иметь в виду, что я говорю не об одной России: почти все европейские государства в этом отношении устроены
на один образец. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)]
Все это я не во сне видел, а воочию. Я слышал, как провинция наполнялась криком, перекатывавшимся из края в край; я видел и улыбки, и нахмуренные брови; я ощущал их действие
на самом себе. Я помню так называемые «столкновения», в которых один толкался, а другой думал единственно о
том, как бы его не затолкали вконец. Я не только ничего не преувеличиваю, но, скорее, не нахожу настоящих красок.
Таким образом, губерния постепенно приводится к
тому томительному однообразию, которое не допускает ни обмена мыслей, ни живой деятельности. Вся она твердит одни и
те же подневольные слова, не сознавая их значения и только руководствуясь одним соображением: что эти слова идут ходко
на жизненном рынке.
Точно
то же и тут. Выкормил-выпоил старый Кузьма своих коршунов и полез
на печку умирать. Сколько уж лет он мрет, и всё окончания этому умиранию нет. Кости да кожа, ноги мозжат, всего знобит, спину до ран пролежал, и когда-то когда влезет к нему
на печь молодуха и обрядит его.
Вот настоящие, удручающие мелочи жизни. Сравните их с приключениями Наполеонов, Орлеанов, Баттенбергов и проч. Сопоставьте с европейскими концертами — и ответьте сами: какие из них, по всей справедливости, должны сделаться достоянием истории и какие будут отметены ею. Что до меня,
то я даже ни
на минуту не сомневаюсь в ее выборе.
Тем, которых застигали врасплох или излавливали, набивали
на ноги колодки, надевали железные поручни или приковывали к «стулу» (так называлось толстое бревно, сквозь которое продета была железная цепь, оканчивавшаяся железным ошейником).
Все это за дешевую плату легко оборудовал местный уездный суд, несмотря
на то, что в числе закабаливших себя были и грамотные.
Для помещиков эта операция была, несомненно, выгодна. Во-первых, Чумазый уплачивал хорошую цену за одни крестьянские тела; во-вторых, оставался задаром крестьянский земельный надел, который в
тех местах имеет значительную ценность. Для Чумазого выгода заключалась в
том, что он
на долгое время обеспечивал себя дешевой рабочей силой. Что касается до закабаляемых,
то им оставалась в удел надежда, что невзгода настигает их… в последний раз!
И вслед за этим нагрянули целой толпой в губернский город с жалобами
на то, что накануне освобождения их сделали вольными помимо их желания.
Началось следствие, и тут-то раскрылись поползновения Чумазого, в
то время только что начинавшего раскидывать сети
на всю Россию.
Было время, когда люди выкрикивали
на площадях: „слово и дело“, зная, что их ожидает впереди застенок со всеми ужасами пытки. Нередко они возвращались из застенков в „первобытное состояние“, живые, но искалеченные и обезображенные; однако это нимало не мешало
тому, чтобы у них во множестве отыскивались подражатели. И опять появлялось
на сцену „слово и дело“, опять застенки и пытки… Словом сказать, целое поветрие своеобразных „мелочей“.
Просто прислушивались, не плачет ли кто, и ежели до слуха доходило нечто похожее
на плач,
то поспешали
на помощь.
Ныне и платки и урны сданы в архивы, где они и хранится
на полках, в ожидании, что когда-нибудь найдется любитель, который заглянет в них и напишет два-три анекдота о
том, как утирание слез постепенно превращалось в наплевание в глаза.
Я слишком достаточно говорил выше (III) о современной административной организации, чтобы возвращаться к этому предмету, но думаю, что она основана
на тех же началах, как и в былые времена, за исключением коллегий, платков и урн.
И таким образом идет изо дня в день с
той самой минуты, когда человек освободился от ига фатализма и открыто заявил о своем праве проникать в заветнейшие тайники природы. Всякий день непредвидимый недуг настигает сотни и тысячи людей, и всякий день"благополучный человек"продолжает твердить одну и
ту же пословицу:"Перемелется — мука будет". Он твердит ее даже
на крайнем Западе, среди ужасов динамитного отмщения, все глубже и шире раздвигающего свои пределы.
Чем больше делается попыток в смысле компромиссов, чем больше возлагается надежд
на примирение,
тем выше становится уровень требований противной стороны.
Ежели и политические новшества влекут за собой зло, не легко поправимое,
то, по крайней мере, они скользят по поверхности, не затрогивая коренных основ,
на которых искони зиждутся общество и государство.
Напротив
того, новшества социальные проникают в самую глубь масс, порождают в них озлобление, будят инстинкты зависти и алчности и, наконец, вызывают
на открытую борьбу.
Скотину он тоже закармливает с осени. Осенью она и сена с сырцой поест, да и тело скорее нагуляет. Как нагуляет тело, она уж зимой не много корму запросит, а к весне, когда кормы у всех к концу подойдут, подкинешь ей соломенной резки — и
на том бог простит. Все-таки она до новой травы выдержит, с целыми ногами в поле выйдет.
Много лежит
на нем обязанностей: прежде всего нужно, конечно, определить крайний minimum, чтобы прокормить себя и семью; потом — подумать об уплате денежных сборов и отыскать средства для выполнений этой обузы; наконец, ежели окажутся лишки,
то помечтать и о так называемой"полной чаше".
И он, не успевши отдохнуть с дороги, обходит двор, осматривает, все ли везде в порядке, задан ли скоту корм, жиреет ли поросенок, которого откармливают
на продажу, не стерлась ли ось в телеге,
на месте ли чеки, не подгнили ли слеги
на крыше двора, можно ли надеяться, что вон этот столб, один из
тех, которые поддерживают двор, некоторое время еще простоит.
Ленивый и захудалый мужичонко — и
тот не сходит с полосы, а хозяйственный мужичок просто-напросто мрет
на ней.
Земельный надел так ограничен, что зернового хлеба сеется малость; сена же он может добыть задаром,
то есть только потратив, не жалеючи, свой личный труд
на уборку.
Хотя с работы возвращаются не поздно, но
на миру работа идет вдвое спорее; все-таки угощенье наполовину дешевле обойдется, нежели
ту же пустошь наемными рабочими убрать.
Но загадывать до весны далеко: как-нибудь изворачивались прежде, изворотимся и вперед.
На то он и слывет в околотке умным и хозяйственным мужиком. Рожь не удается, овес уродится. Ежели совсем неурожайный год будет, он кого-нибудь из сыновей
на фабрику пошлет, а сам в извоз уедет или дрова пилить наймется. Нужда, конечно, будет, но ведь крестьянину нужду знать никогда не лишнее.
Соберется в год рублей сотни, полторы — и
те надо с причетниками поделить; очистится ли, нет ли после дележа
на его пай сотня рублей?
Миряне, если бы и собрались
на помочь,
то не вспахали бы, а только взболтали бы землю, каждый
на свой образец.
При крепостном праве обратится, бывало, священник к помещику:"Позвольте дня
на два работничка", —
тот и дает.
Сенокос обыкновенно убирается помочью; но между этою помочью и
тою, которую устраивает хозяйственный мужичок, существует громадная разница. Мужичок приглашает таких же хозяйственных мужиков-соседей, как он сам; работа у них кипит, потому что они взаимно друг с другом чередуются. Нынешнее воскресенье у него помочь; в следующий праздничный день он сам идет
на помочь к соседу. Священник обращается за помочью ко всему миру; все обещают, а назавтра добрая половила не явится.
Попадья и с своей стороны собирает помочь:
на сушку сена,
на жнитво. Тут
та же процедура,
та же вялость и неспорость в работе.
К половине сентября начинает сводить священник полевые счеты и только вздрагивает от боли. Оказывается, что ежели отложить
на семена,
то останется ржи четвертей десять — двенадцать, да овса четвертей двадцать. Тут — и
на собственное продовольствие, и
на корм скоту, и
на продажу.
Ежели нет такого старика,
то и эта забота падает
на долю священника, мешая его полевым работам, потому что пчела капризна: как раз не усмотришь — и новый рой
на глазах улетел.
То же самое повторяется и
на славлении, которое производится целой гурьбой.
Третье, и самое значительное, подспорье — новь. Около Воздвиженья священник ездит по приходу в телеге и собирает новую рожь и овес. Кто насыплет в мешок
того и другого по гарнцу, а кто — и
на два расщедрится. Следом за батюшкой является и матушка — ей тоже по горсточке льняного семени кинут.
— Вон
на Петра Матвеева посмотреть любо! — вторит ему попадья, — старшего сына в запрошлом году женил, другого — по осени женить собирается. Две новых работницы в доме прибудет. Сам и в город возок сена свезет, сам и купит, и продаст —
на этом одном сколько выгадает! А мы, словно прикованные, сидим у окошка да ждем барышника: какую он цену назначит —
на том и спасибо.
Основа,
на которой зиждется его существование, до
того тонка, что малейший неосторожный шаг неминуемо повлечет за собой нужду. Сыновья у него с детских лет в разброде, да и не воротятся домой, потому что по окончании курса пристроятся
на стороне. Только дочери дома; их и рад бы сбыть, да с бесприданницами придется еще подождать.
Ежели поучения сочинять, так не всякий
на то способность имеет, а сверх
того, вон — их целая книга
на всякие случаи готова.