Неточные совпадения
Я все мечтал — и давно мечтал — об этом вояже, может быть с
той минуты, когда учитель сказал мне, что если ехать от какой-нибудь точки безостановочно,
то воротишься к ней с другой стороны: мне захотелось поехать с правого берега Волги,
на котором я родился, и воротиться с левого; хотелось самому туда, где учитель указывает пальцем быть экватору, полюсам, тропикам.
И вдруг неожиданно суждено было воскресить мечты, расшевелить воспоминания, вспомнить давно забытых мною кругосветных героев. Вдруг и я вслед за ними иду вокруг света! Я радостно содрогнулся при мысли: я буду в Китае, в Индии, переплыву океаны, ступлю ногою
на те острова, где гуляет в первобытной простоте дикарь, посмотрю
на эти чудеса — и жизнь моя не будет праздным отражением мелких, надоевших явлений. Я обновился; все мечты и надежды юности, сама юность воротилась ко мне. Скорей, скорей в путь!
То представлялась скала, у подножия которой лежит наше разбитое судно, и утопающие напрасно хватаются усталыми руками за гладкие камни;
то снилось, что я
на пустом острове, выброшенный с обломком корабля, умираю с голода…
Между моряками, зевая апатически, лениво смотрит «в безбрежную даль» океана литератор, помышляя о
том, хороши ли гостиницы в Бразилии, есть ли прачки
на Сандвичевых островах,
на чем ездят в Австралии?
Казалось, все страхи, как мечты, улеглись: вперед манил простор и ряд неиспытанных наслаждений. Грудь дышала свободно, навстречу веяло уже югом, манили голубые небеса и воды. Но вдруг за этою перспективой возникало опять грозное привидение и росло по мере
того, как я вдавался в путь. Это привидение была мысль: какая обязанность лежит
на грамотном путешественнике перед соотечественниками, перед обществом, которое следит за плавателями?
Два времени года, и
то это так говорится, а в самом деле ни одного: зимой жарко, а летом знойно; а у вас там,
на «дальнем севере», четыре сезона, и
то это положено по календарю, а в самом-то деле их семь или восемь.
И поэзия изменила свою священную красоту. Ваши музы, любезные поэты [В. Г. Бенедиктов и А. Н. Майков — примеч. Гончарова.], законные дочери парнасских камен, не подали бы вам услужливой лиры, не указали бы
на тот поэтический образ, который кидается в глаза новейшему путешественнику. И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами силы, не с искрой демонского огня в глазах, не с мечом, не в короне, а просто в черном фраке, в круглой шляпе, в белом жилете, с зонтиком в руках.
В океане, в мгновенных встречах,
тот же образ виден был
на палубе кораблей, насвистывающий сквозь зубы: «Rule, Britannia, upon the sea».
Оно и нелегко: если, сбираясь куда-нибудь
на богомолье, в Киев или из деревни в Москву, путешественник не оберется суматохи, по десяти раз кидается в объятия родных и друзей, закусывает, присаживается и т. п.,
то сделайте посылку, сколько понадобится времени, чтобы тронуться четыремстам человек — в Японию.
Вскоре все стройно засуетилось
на фрегате, до
тех пор неподвижном.
Но эта первая буря мало подействовала
на меня: не бывши никогда в море, я думал, что это так должно быть, что иначе не бывает,
то есть что корабль всегда раскачивается
на обе стороны, палуба вырывается из-под ног и море как будто опрокидывается
на голову.
Между
тем наблюдал за другими: вот молодой человек, гардемарин, бледнеет, опускается
на стул; глаза у него тускнеют, голова клонится
на сторону.
Робко ходит в первый раз человек
на корабле: каюта ему кажется гробом, а между
тем едва ли он безопаснее в многолюдном городе,
на шумной улице, чем
на крепком парусном судне, в океане.
Некоторые постоянно живут в Индии и приезжают видеться с родными в Лондон, как у нас из Тамбова в Москву. Следует ли от этого упрекать наших женщин, что они не бывают в Китае,
на мысе Доброй Надежды, в Австралии, или англичанок за
то, что они не бывают
на Камчатке,
на Кавказе, в глубине азиатских степей?
Многие оправдываются
тем, что они не имеют между моряками знакомых и оттого затрудняются сделать визит
на корабль, не зная, как «моряки примут».
Поезжайте летом
на кронштадтский рейд,
на любой военный корабль, адресуйтесь к командиру, или старшему, или, наконец, к вахтенному (караульному) офицеру с просьбой осмотреть корабль, и если нет «авральной» работы
на корабле,
то я вам ручаюсь за самый приятный прием.
И
то, что моему слуге стало бы
на два утра работы, Фаддеев сделал в три приема — не спрашивайте как.
Я немного приостановился жевать при мысли, что подо мной уже лежит пятьсот пудов пороху и что в эту минуту вся «авральная работа» сосредоточена
на том, чтобы подложить еще пудов триста.
«Вот какое различие бывает во взглядах
на один и
тот же предмет!» — подумал я в
ту минуту, а через месяц, когда, во время починки фрегата в Портсмуте, сдавали порох
на сбережение в английское адмиралтейство, ужасно роптал, что огня не дают и что покурить нельзя.
Дают одно блюдо: щи с солониной, с рыбой, с говядиной или кашицу;
на ужин
то же, иногда кашу.
Конечно, нужно иметь матросский желудок,
то есть нужен моцион матроса, чтобы переварить эти куски солонины и лук с вареною капустой — любимое матросами и полезное
на море блюдо.
Зрители вокруг, с
тою же угрюмою важностью, пристально смотрели
на них.
Заговорив о парусах, кстати скажу вам, какое впечатление сделала
на меня парусная система. Многие наслаждаются этою системой, видя в ней доказательство будто бы могущества человека над бурною стихией. Я вижу совсем противное,
то есть доказательство его бессилия одолеть воду.
А ведь несколько тысяч лет убито
на то, чтоб выдумывать по парусу и по веревке в столетие.
Оно, пожалуй, красиво смотреть со стороны, когда
на бесконечной глади вод плывет корабль, окрыленный белыми парусами, как подобие лебедя, а когда попадешь в эту паутину снастей, от которых проходу нет,
то увидишь в этом не доказательство силы, а скорее безнадежность
на совершенную победу.
Изредка нарушалось однообразие неожиданным развлечением. Вбежит иногда в капитанскую каюту вахтенный и тревожно скажет: «Купец наваливается, ваше высокоблагородие!» Книги, обед — все бросается, бегут наверх; я туда же. В самом деле, купеческое судно, называемое в море коротко купец, для отличия от военного, сбитое течением или от неуменья править, так и ломит, или
на нос, или
на корму,
того и гляди стукнется, повредит как-нибудь утлегарь, поломает реи — и не перечтешь, сколько наделает вреда себе и другим.
Я в это время читал замечательную книгу, от которой нельзя оторваться, несмотря
на то, что читал уже не совсем новое.
Только и говорится о
том, как корабль стукнулся о камень, повалился
на бок, как рухнули мачты, палубы, как гибли сотнями люди — одни раздавленные пушками, другие утонули…
Оторвется ли руль: надежда спастись придает изумительное проворство, и делается фальшивый руль. Оказывается ли сильная пробоина, ее затягивают
на первый случай просто парусом — и отверстие «засасывается» холстом и не пропускает воду, а между
тем десятки рук изготовляют новые доски, и пробоина заколачивается. Наконец судно отказывается от битвы, идет ко дну: люди бросаются в шлюпку и
на этой скорлупке достигают ближайшего берега, иногда за тысячу миль.
Трюм постоянно наполнялся водой, и если б мы остались тут,
то, вероятно, к концу дня увидели бы, как оно погрузится
на дно.
«Вам что за дело?» — «Может быть, что-нибудь насчет стола, находите, что это нехорошо, дорого, так снимите с меня эту обязанность: я ценю ваше доверие, но если я мог возбудить подозрения, недостойные вас и меня,
то я готов отказаться…» Он даже встанет, положит салфетку, но общий хохот опять усадит его
на место.
Между двух холмов лепилась куча домов, которые
то скрывались,
то появлялись из-за бахромы набегавших
на берег бурунов: к вершинам холмов прилипло облако тумана. «Что это такое?» — спросил я лоцмана. «Dover», — каркнул он. Я оглянулся налево: там рисовался неясно сизый, неровный и крутой берег Франции. Ночью мы бросили якорь
на Спитгедском рейде, между островом Вайтом и крепостными стенами Портсмута.
Теперь еще у меня пока нет ни ключа, ни догадок, ни даже воображения: все это подавлено рядом опытов, более или менее трудных, новых, иногда не совсем занимательных, вероятно, потому, что для многих из них нужен запас свежести взгляда и большей впечатлительности: в известные лета жизнь начинает отказывать человеку во многих приманках,
на том основании,
на каком скупая мать отказывает в деньгах выделенному сыну.
Эдак, пожалуй, можно спросить, зачем я
на днях уехал из Лондона, а несколько лет
тому назад из Москвы, зачем через две недели уеду из Портсмута и т. д.?
Если много явилось и исчезло разных теорий о любви, чувстве, кажется, таком определенном, где форма, содержание и результат так ясны,
то воззрений
на дружбу было и есть еще больше.
Напротив
того, про «неистинного» друга говорят: «Этот приходит только есть да пить, а мы не знаем, каков он
на деле».
Через день, по приходе в Портсмут, фрегат втянули в гавань и ввели в док, а людей перевели
на «Кемпердоун» — старый корабль, стоящий в порте праздно и назначенный для временного помещения команд. Там поселились и мы,
то есть туда перевезли наши пожитки, а сами мы разъехались. Я уехал в Лондон, пожил в нем, съездил опять в Портсмут и вот теперь воротился сюда.
Долго не изгладятся из памяти
те впечатления, которые кладет
на человека новое место.
Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы, но я ждал не
того; я видел это у себя; мне улыбался завтрашний, будничный день. Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «осматривать», а жить и смотреть
на все, не насилуя наблюдательности; не задавая себе утомительных уроков осматривать ежедневно, с гидом в руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. От такого путешествия остается в голове хаос улиц, памятников, да и
то ненадолго.
А между
тем времени лишь было столько, чтобы взглянуть
на Англию и
на англичан.
Чем смотреть
на сфинксы и обелиски, мне лучше нравится простоять целый час
на перекрестке и смотреть, как встретятся два англичанина, сначала попробуют оторвать друг у друга руку, потом осведомятся взаимно о здоровье и пожелают один другому всякого благополучия; смотреть их походку или какую-то иноходь, и эту важность до комизма
на лице, выражение глубокого уважения к самому себе, некоторого презрения или, по крайней мере, холодности к другому, но благоговения к толпе,
то есть к обществу.
Воля ваша, как кто ни расположен только забавляться, а, бродя в чужом городе и народе, не сможет отделаться от этих вопросов и закрыть глаза
на то, чего не видал у себя.
Самый Британский музеум, о котором я так неблагосклонно отозвался за
то, что он поглотил меня
на целое утро в своих громадных сумрачных залах, когда мне хотелось
на свет Божий, смотреть все живое, — он разве не есть огромная сокровищница, в которой не только ученый, художник, даже просто фланер, зевака, почерпнет какое-нибудь знание, уйдет с идеей обогатить память свою не одним фактом?
На большей части товаров выставлены цены; и если увидишь цену, доступную карману,
то нет средства не войти и не купить чего-нибудь.
Кроме торжественных обедов во дворце или у лорда-мэра и других,
на сто, двести и более человек,
то есть
на весь мир, в обыкновенные дни подают
на стол две-три перемены, куда входит почти все, что едят люди повсюду.
До сих пор нельзя сделать шагу, чтоб не наткнуться
на дюка,
то есть
на портрет его,
на бюст,
на гравюру погребальной колесницы.
Пешеходы не толкаются, в народе не видать ни ссор, ни драк, ни пьяных
на улице, между
тем почти каждый англичанин напивается за обедом.
На фрегате работы приходят к окончанию:
того и гляди, назначат день.
Оттого, правда, вся машина общественной деятельности движется непогрешительно,
на это употреблено
тьма чести, правосудия; везде строгость права, закон, везде ограда им.
Между
тем этот нравственный народ по воскресеньям ест черствый хлеб, не позволяет вам в вашей комнате заиграть
на фортепиано или засвистать
на улице.