Неточные совпадения
Это были цветки, менее выхоленные, выросшие
на менее благородной почве, это были бледные копии
тех же камелий, писанные кистью доморощенного дюжинного живописца.
Публика для внимательного наблюдателя разделялась
на две категории: одна пришла вынести из театра купленное ею эстетическое наслаждение, и по напряженному вниманию, отражавшемуся в ее глазах, устремленных
на сцену, видно было, что она возвращала уплаченные ею в кассе трудовые деньги, другая категория приехала в театр, отдавая долг светским обязанностям, себя показать и людей посмотреть; для них театр — место сборища,
то же, что бал, гулянье и даже церковная служба — они везде являются в полном сборе, чтобы скучать, лицезрея друг друга.
Таким «новичком» в описываемом нами спектакле был молодой гвардейский офицер, Петр Карлович Гофтреппе, блондин с небольшими усиками
на круглом лице, которые он усиленно теребил левой рукой, а правой
то и дело поднося к глазам огромный бинокль, целую систему астрономических труб, годных скорее для наблюдений небесных светил, нежели звездочек парусинного неба.
Они, однако, не вооружась биноклями с ленивою скукою посматривали
на сцену, где грациозными пестрыми гирляндами свивался и развивался кордебалет, где мелькали десятки
тех ножек, от которых кружатся мужские головы, где сгибались и разгибались торсы, созданные для объятий и вызывающие желания — эти наркотические, если можно так выразиться, моменты балета, не производили
на пресыщенных балетоманов впечатления.
По выражению лица завсегдатаев балетных спектаклей не трудно было угадать, что он «свой», ему добродушно кивали головой, а выражение удивления вместе с удовольствием встречи говорили, что он появился в театре неожиданно, что он был в отсутствии, ибо так не встречают
тех, с кем виделись
на прошлом спектакле.
Казалось, их интересовал исход этого представления гораздо более, нежели
того, которое шло
на сцене. Наконец окончился последний антракт, и занавес взвился.
Несмотря
на то, что в описываемые годы петербургский балет, как мы уже имели случай заметить ранее, имел в своих рядах много талантливых танцовщиц, блиставших молодостью, грацией и красотой — с год как выпущенная из театральной школы Маргарита Гранпа сумела в это короткое время не только отвоевать себе в нем выдающееся место, но стать положительной любимицей публики.
Эта печать неземной, а между
тем так много говорящей земному чувству красоты лежала не только
на всей ее фигуре, но и
на всех ее движениях — пластичных, грациозных, естественных и непринужденных.
Остальные остались
на местах, с тревогой поглядывая
на ту же дверь.
Савин сидел, как окаменелый. В приказании пристава кучеру последний раз слух Николая Герасимовича резнуло слово «участок». Затем
на него напал какой-то столбняк от промелькнувшей мысли, что он арестован, что его везут как арестованного в
тот самый участок, к которому он по всему складу его жизни не мог не чувствовать отвращения, даже почти презрения.
Несмотря
на то, что, находясь в положении жениха, он представлял «лакомый кусок» для губернских маменек и доченек и эти последние делали
на него облавы не хуже и не искуснее
тех, которые он делал
на «лесного зверя», Герасим Сергеевич был счастливее последнего и долгое время благополучно ускользал от цепей Гименея.
Избалованная светскими удовольствиями и выдающейся ролью, играемой ею в обществе, окруженная толпой раболепных поклонников и немых обожателей, она в чаду великосветских успехов осталась верна своему долгу не только жены, но и матери, и когда сыновья ее: Сергей, герой наш — Николай и Михаил стали подрастать, почти отказалась от света и всецело отдалась воспитанию детей, несмотря
на то, что была в это время в полном расцвете женской красоты.
Возник вопрос о
том учебном заведении, которому выпало бы
на долю исправить неисправимого шалуна. Как отставной военный, Герасим Сергеевич стоял за корпусное воспитание.
Разговоры, подобные приведенному, возобновлялись не раз. Если женщина захочет,
то поставит
на своем — эта поговорка оправдалась, и Фанни Михайловна победоносно отбила у мужа право распорядиться судьбой своего Коли по своему усмотрению и отдать его в лицей.
На сына своего Герасима Сергеевича и его жену знатная и богатая старуха, уважаемая всей родовитой и чиновной Москвой, имела большое влияние, и так как к
тому же она очень любила своего внука Колю,
то решение его судьбы по приезде в Москву семейства Савиных было предоставлено
на ее одобрение.
—
То ли дело здесь, в Москве, и я здесь, и вы зимой наезжаете, по праздникам ко мне и к вам в отпуск приходить будет, связи с семьей не будут разрушены, а из Петербурга-то в год раз или два удастся его сюда
на несколько деньков залучить…
Катковский лицей в первые годы своего существования,
то есть в конце шестидесятых годов, помещался в Москве,
на Большой Дмитровке, в
том самом доме, где ныне огромный электрический фонарь освещает по вечерам вход в один из разнузданных московских кафе-шантанов, известный под именем «Salon de Variete», или, попросту говоря языком московских «саврасов», «салошки».
Татьяна Александровна, после
того как ее любимый внук сделался питомцем «рассадника государственных людей», как называли Катковский лицей в Москве, учрежденный двумя кумирами, положительно не чаяла души в Коле и не знала, чем одарить его и чем побаловать
на праздник. Денег щедрая бабушка давала ему, что называется, вволю.
Метаморфоза эта произошла
на наших глазах и до
того исподволь, что только сравнивая последние годы, мы ясно видим, какая глубокая пропасть легла между тогдашним и нынешним Петербургом за эти какие-нибудь двадцать лет с небольшим.
В
то время юнкера служили
на старых правах, были приняты в обществе офицеров и жили с ними
на товарищеской ноге.
Ресторан Дюссо находился
на Большой Морской и был сборным пунктом
того полка, в который поступал Николай Герасимович.
Польское противостояние всему русскому было в ней почти повсеместно, несмотря
на суровый урок, незадолго перед
тем данный польским «политическим фантазерам».
Польский говор слышался повсюду, и к лицам, заговаривавшим в публичных местах, театрах, ресторанах, цукернях и огрудках (загородных садах) по-русски, относились если не совершенно враждебно,
то крайне пренебрежительно, — над ними прямо глумились даже ресторанные гарсоны, очень хорошо понимавшие по-русски, что оказывалось тотчас же при получении хорошей платы «
на чай», но притворявшиеся непонимающими и заставлявшие русского, или, по их выражению, «москаля», по часам ждать заказанного стакана кофе, не говоря уже о кушанье.
В цукерне Лурса, например, одному приезжему русскому, приказавшему подать себе кофе со сливками, лакей подал кофе и
на тарелке слив, пользуясь
тем, что сливки по-польски «сметанка», и он-де не понял посетителя.
— Пошел вон, денег нет!.. — крикнул
на него
тот.
Данилка однако не трогался с места, продолжая бормотать
на своем жаргоне. Имена Ривки и Хайки
то и дело слетали с его уст.
Тот,
на удивление всех, даже не попятился.
От сотрясения воздуха висевшая над столом лампа погасла, а когда ее зажгли,
то увидали Данилку лежащим без чувств
на полу.
Своими выездами и лошадьми он до
того намозолил глаза начальству, что вышел приказ, запрещавший юнкерам ездить иначе, как
на извозчиках.
— Взяв, как я уже тебе рассказывал, — начал Маслов, — извозчичьи ярлыки, Хватов придумал воспользоваться ими для новой забавы, и вот, накупив извозчичьих троечных и одиночных саней, он с компаниею запрягают их по вечерам и выезжают
на Невский. Посадят там какого-нибудь господина и везут в противоположную сторону
той, куда он нанял. Седок ругается, импровизированный извозчик хохочет и наконец выталкивает седока и удирает… Ну и забавно…
— Отчего надоесть… Они разнообразят удовольствия… Несколько вечеров извозничают, а
то садятся в тройки и летят по городу из конца в конец, бьют стекла в окнах саблями и палашами, скандал, свистки полиции, а они
на лихих лошадях уезжают в карьер; а
то примутся тушить уличные фонари особо приспособленными для
того палками…
— Ишь тебя разбирает… Кажется, сейчас бы ты полетел бить стекла и тушить фонари, несмотря
на то, что надел офицерский мундир.
Николай Герасимович после ухода Маслова несколько раз прошелся по комнате, затем сбросил с себя тужурку и лег
на тот самый турецкий диван,
на котором только что сейчас вел беседу со своим приятелем.
Муки эти усугублялись еще
тем, что Николай Герасимович как-то вдруг понял, что во всей только что окончившейся беседе с Масловым, он, Савин, играл далеко не достойную роль, что Михаил Дмитриевич смотрел
на него сверху вниз, со снисходительным полусожалением, что тон, с которым он кинул ему пророчество о
том, что не пройдет и нескольких дней, как он, Савин, появится в Хватовской компании, был прямо оскорбительный.
«Была ли это любовь?» — снова задал он себе вопрос и, несмотря
на то, что еще так недавно разрешил его утвердительно, теперь, обдумав, изменил свое решение.
Причину колоссального успеха и ежедневного полного сбора надо было искать в
том, что неизбалованные петербуржцы воспринимали эротический наркоз при одном появлении
на сцене полуобнаженного цинизма и им было все равно, в каком бы диком и необузданном разгуле он не проявлялся.
Они тяготятся
тем образом жизни, который им выпал
на долю, ведут эту жизнь с отвращением и лишь настолько, насколько это неизбежно, чтобы иметь скудный кусок насущного хлеба.
Последний привязался к ней так, что готов был
на ней жениться, но от этого отклоняла его сама Катя да своевременное вмешательство старших офицеров
того полка, в котором он служил юнкером.
Николай Герасимович с любопытством глядел
на нее, так как Маслов рассказал ему о ней все
то, что известно нашим читателям из этой главы.
Тонкие, нежные черты лица, правильный носик и пухленькие губки, несмотря
на то, что Симочке шел двадцать четвертый год, придавали ей вид девочки, и лишь большие темно-карие, почти черные глаза, горевшие бедовым, много сулящим огоньком, красноречиво выдавали в ней женщину.
Всегда полный разных проектов и планов, Андрей Андреевич не удерживался более месяца
на службе, которую ему выхлопатывали ради жены, общей любимицы всех ее знавших, и наконец занялся пресловутой «театральной агентурой», которая давала ему возможность кутить с артистками и их поклонниками в
то время, когда его жена сидела дома
на хлебе и колбасе.
Та копила эти сотни тайком от дочери, откладывая их
на черный день.
Тот, кто видел ее только
на театральных подмостках, не узнал бы грациозную, всегда оживленную танцовщицу в этой поразительно хорошенькой, но бледной и грустной девушке с заплаканными глазами.
Любовь к новой подруге жизни, конечно, оттеснила
на второй план любовь к первой дочери, явившейся, кроме
того, живым напоминанием измены его законной жены.
Тот самый вечер, или лучше сказать следовавшая за ним ночь, в который мы застали молодую девушку
на террасе дачи в Ораниенбауме, был назначен для бегства из родительского дома.
Все усадебное место, кроме сада, разбитого террасой по спуску к реке, находилось
на плоскогории,
на скате которого находились барские поля, оканчивающиеся, с одной стороны, далеко тянувшимся барским лесом, а с другой, примыкавшие к самому селу, раскинувшемуся уже
на отлогом берегу
той же реки.
Одна из них оказалась метрической выпиской из церкви святого Ермолая, что
на Садовой, о рождении два года и два месяца
тому назад, у крестьянской девицы Вассы Андреевой незаконной дочери Зиновии, а другая написанной полуграмотно запиской...
Девочка
тем временем обжилась в доме, поставленном, по желанию своей приемной матери,
на барскую ногу.
Недаром же говорят, что все женщины родятся аристократками, чего нельзя сказать о мужчинах,
на которых родовитость накладывает особую печать — аристократа нельзя не узнать в грязных лохмотьях в ночлежном доме, тогда как там же бывшую княжну трудно отличить от прачки, а между
тем, с другой стороны, сколько прачек делались настоящими княгинями, не по имени только, но и по манере держать себя.
Через минуту Герасим Сергеевич вернулся в гостиную без трубки, но с письмом в руке и подойдя к преддиванному столу, грузно опустился
на кресло, противоположное
тому,
на котором сидела Зиновия Николаевна.