Неточные совпадения
За это, даже на том недалеком финском побережье, где я
живу, о русском языке между финнами и слыхом не слыхать. А новейшие русские колонизаторы выучили их только трем словам: «риби» (грибы), «ривенник» (гривенник) и «двуривенник». Тем не менее
в селе Новая-Кирка есть финны из толстосумов (торговцы), которые говорят по-русски довольно внятно.
Финны
живут разрозненно и селятся починками
в два-три дома.
Потом: «немецкие фабриканты совсем завладели Лодзем»; «немецкие офицеры
живут в Смоленске»; «немецкие офицеры генерального штаба появились у Троицы-Сергия, изучают русский язык и ярославское шоссе, собирают статистические сведения, делают съемки» и т. д. Что им понадобилось? Ужели они мечтают, что германское знамя появится на ярославском шоссе и село Братовщина будет примежевано к германской империи?
Все мы каждодневно читаем эти известия, но едва ли многим приходит на мысль спросить себя:
в силу чего же
живет современный человек? и каким образом не входит он
в идиотизм от испуга?
И зачем Баттенберг воротился?
Пожил в княжеском конаке, пожуировал — и будет. Наконец совсем было уехал — вдруг телеграмма: «Возвращайтесь! нашли надежную прислугу». И он возвратился. Даже не спросил себя: достаточно ли надежна прислуга и долго ли ему придется опять пожуировать.
Жить бы да поживать ему где-нибудь
в Касселе или Гомбурге, на хлебах у нескольких монархов —
Словом сказать, нельзя не только было разобраться
в этом хаосе, но и определить, как изворачивается крестьянин, как он устраивается на зиму и чем
живет.
Правда, что массы безмолвны, и мы знаем очень мало о том внутреннем жизненном процессе, который совершается
в них. Быть может, что продлившееся их ярмо совсем не представлялось им мелочью; быть может, они выносили его далеко не так безучастно и тупо, как это кажется по наружности… Прекрасно; но ежели это так, то каким же образом они не вымирали сейчас же, немедленно, как только сознание коснулось их? Одно сознание подобных мук должно убить, а они
жили.
Русский крестьянин, который так терпеливо вынес на своих плечах иго крепостного права, мечтал, что с наступлением момента освобождения он
поживет в мире и тишине и во всяком благом поспешении; но он ошибся
в своих скромных надеждах: кабала словно приросла к нему.
Немыслимо, чтобы человек смотрел и не видел, слушал и не слышал, чтоб он
жил как растение, цветя или увядая, смотря по уходу, который ему дается, независимо от его деятельного участия
в нем.
В городе он отстаивает себя до последней крайности, но почти всегда без успеха, потому что городская обстановка ошеломляет его; там всё бары
живут да купцы, которые тоже барами смотрят, — чуть что, и городовой к ним на помощь подоспеет,
в кутузку его, сиволапого, потащат.
У мужика есть, кроме избы, и «чистая» горница, но она не топится, ради сбережения дров, и вообще
в ней даже летом редко
живут; она существует напоказ и открывается только
в праздники.
Хорошо еще, что
жилая изба топится «по-черному»; утром, чуть свет, затопит хозяйка печку, и дым поглотит скопившиеся
в избе миазмы.
— Мужичок
в сто крат лучше нашего
живет, — говорит он попадье, — у него, по крайности, руки не связаны, да и семья
в сборе. Как хочет, так и распорядится, и собой и семьей.
Доход получается без хлопот, издержки по управлению незначительны.
Живет себе владелец припеваючи
в столице или за границей, и много-много, ежели на месяц, на два, заглянет летом с семьей
в усадьбу, чтоб убедиться, все ли на своем месте, не кривит ли душой управляющий и
в порядке ли сад.
Жить в такой обстановке непривлекательно, ежели на первом плане не стоит сельскохозяйственный интерес.
— Пустота сдавай
в кортому; пашню, вероятно, крестьяне под поскотину наймут: им скот выгнать некуда. Жалованье тебе назначаю
в год двести рублей, на твоих харчах. Рассчитывай себя из доходов, а что больше выручишь — присылай. Вот здесь, во флигельке, и
живи. А для протопления можешь сучьями пользоваться.
Затем он приискал
в Петербурге местечко и
живет на жалованье да на проценты с выкупного свидетельства. Изредка получает из деревни то двести, то триста рублей и говорит знакомым...
Но и жена и дети прежде всего нуждаются
в обстановке,
в хорошо защищенном доме, не представляющем риска для простуды и вообще имеющем вид
жилого помещения.
— Помилуй!
в деревне
жить, да прислуге
в молоке отказывать! Известно, по бутылке на человека берут. Шесть человек — шесть бутылок.
А он что? Как вышел из «заведения» коллежским секретарем (лет двенадцать за границей потом
прожил, все хозяйству учился), так и теперь коллежский секретарь. Даже земские собрания ни разу не посетил,
в мировые не баллотировался. Связи все растерял, с бывшими товарищами переписки прекратил, с деревенскими соседями не познакомился. Только и побывал, однажды
в три года, у"интеллигентного работника", полюбопытствовал, как у него хозяйство идет.
Солдат был женатый и
жил не
в качестве наемника, а на правах пайщика — и убытки и барыши пополам; только процент на затраченный капитал предполагался к зачету из дохода.
Земли у него немного, десятин пятьсот с небольшим. Из них сто под пашней
в трех полях (он держится отцовских порядков), около полутораста под лесом, слишком двести под пустошами да около пятидесяти под лугом; болотце есть, острец
в нем хорошо растет, а кругом по мокрому месту, травка мяконькая. Но нет той пяди, из которой он не извлекал бы пользу, кроме леса, который он, до поры до времени, бережет. И, благодарение создателю,
живет, — не роскошествует, но и на недостатки не жалуется.
Такое прошлое, не представляя особенных задатков действительной благомысленности, все-таки свидетельствовало о недюжинном уме и способности извлекать пользу из окружающей среды и тех условий,
в которых она
живет.
Без думы, не умея различить добра от зла, не понимая уроков прошлого и не имея цели
в будущем, он
жил со дня на день, веселый, праздный и счастливый своею невежественностью.
Рассчитавшись, он увидел себя
в обладании такой скромной фортуны, что продолжать
жить по-прежнему оказывалось немыслимым.
Он имеет хорошие материальные средства,
живет в удобной квартире, держит собственный экипаж, ходит
в безукоризненном белье и одевается у лучшего портного.
— Пускай его
поживет на своих ногах! — утешал Филипп Андреич огорченную жену, —
в школе довольно поводили на помочах — теперь пусть сам собой попробует ходить!
Оба одиноки, знакомых не имеют, кроме тех, с которыми встречаются за общим трудом, и оба до того втянулись
в эту одинокую, не знающую отдыха жизнь, что даже утратили ясное сознание,
живут они или нет.
— Одна. Отец давно умер, мать —
в прошлом году. Очень нам трудно было с матерью
жить — всего она пенсии десять рублей
в месяц получала. Тут и на нее и на меня; приходилось хоть милостыню просить. Я, сравнительно, теперь лучше
живу. Меня счастливицей называют. Случай как-то помог, работу нашла. Могу комнату отдельную иметь, обед; хоть голодом не сижу. А вы?
В сущности, неправы были те, которые удивлялись, что они, при своем заработке, не умеют
прожить иначе, как с величайшею осторожностью.
Ничем подобным не могли пользоваться Черезовы по самому характеру и обстановке их труда. Оба работали и утром, и вечером вне дома, оба
жили в готовых, однажды сложившихся условиях и, стало быть, не имели ни времени, ни привычки, ни надобности входить
в хозяйственные подробности. Это до того въелось
в их природу, с самых молодых ногтей, что если бы даже и выпал для них случайный досуг, то они не знали бы, как им распорядиться, и растерялись бы на первом шагу при вступлении
в практическую жизнь.
Сделавшись мужем и женой, они не оставили ни прежних привычек, ни бездомовой жизни; обедали
в определенный час
в кухмистерской, продолжали
жить в меблированных нумерах, где занимали две комнаты, и, кроме того, обязаны были иметь карманные деньги на извозчика, на завтрак, на подачки сторожам и нумерной прислуге и на прочую мелочь.
— Покуда — ничего.
В департаменте даже говорят, что меня столоначальником сделают. Полторы тысячи — ведь это куш. Правда, что тогда от частной службы отказаться придется, потому что и на дому казенной работы по вечерам довольно будет, но что-нибудь легонькое все-таки и посторонним трудом можно будет заработать, рубликов хоть на триста. Квартиру наймем; ты только вечером на уроки станешь ходить, а по утрам дома будешь сидеть; хозяйство свое заведем —
живут же другие!
До последней возможности они, однако ж,
живут в меблированных комнатах.
Но юноша, вскоре после приезда, уже начал скучать, и так как он был единственный сын, то отец и мать, натурально, встревожились. Ни на что он не жаловался, но на службе старанья не проявил,
жил особняком и не искал знакомств."Не ко двору он
в родном городе, не любит своих родителей!" — тужили старики. Пытали они рисовать перед ним соблазнительные перспективы — и всё задаром.
— А чем же ты будешь
в Петербурге
жить?
— Слышал я, что казенные стипендии
в триста рублей полагают — стало быть, меньше этого
прожить нельзя. Да за лекции от платы освобождают — это тоже счет. Где ты эти триста — четыреста рублей добудешь?
— С"как-нибудь"-то люди голодом сидят, а ты прежде подумай да досконально все рассчитай! нас, стариков, пожалей… Мы ведь настоящей помощи дать не можем, сами
в обрез
живем. Ах, не чаяли печали, а она за углом стерегла!
— Нет, родители у меня
живут в провинции.
— Коли не знаете, где остановиться, так ступайте к Анне Ивановне
в Разъезжую: у нее много горюнов
живет. Нумера порядочные, обед — тоже, а главное, сама она добрая. Может быть, и насчет занятий похлопочет. Покуда что, у нее и
поживете.
— Я двадцать рублей, по крайней мере, издержал, а через полгода только один урок
в купеческом доме получил, да и то случайно. Двадцать рублей
в месяц зарабатываю, да вдобавок поучения по поводу разврата, обуявшего молодое поколение, выслушиваю. А
в летнее время на шее у отца с матерью
живу, благо ехать к ним недалеко. А им и самим
жить нечем.
Чудинов по-прежнему
живет в нумерах у Анны Ивановны, но он уже исключен из числа студентов, за невзнос полугодовой платы.
В нем происходит тот двойственный внутренний процесс, который составляет принадлежность чахотки: и полная безнадежность, и
в то же время такое страстное желание
жить, которое переходит
в уверенность исцеления.
Но даже и
в самые благоприятные минуты, которые удалось
прожить русскому обществу, ненавистничество никогда не считалось чудовищным и позорным.
Они дышат, пьют, едят,
живут в семьях, имеют детей, посещают публичные места, общество и проч.
Он
живет изо дня
в день; ничего не провидит, и только практика может вызвать его из оцепенения. Когда наступит время для практических применений, когда к нему принесут окладной лист, или сын его, с заплаканными глазами, прибежит из школы — только тогда он вспомнит, что нечто читал, да не догадался подумать. Но и тут его успокоит соображение: зачем думать? все равно плетью обуха не перешибешь! — "Ступай, Петя,
в школу — терпи!""Готовь, жена, деньги! Новый налог бог послал!"
— Читали? читали фельетон
в"Помоях"? — радуется он, перебегая от одного знакомца к другому, — ведь этот"Прохожий наблюдатель" — это ведь вот кто. Ведь он
жил три года учителем
в семействе С — ских, о котором пишется
в фельетоне; кормили его, поили, ласкали — и посмотрите, как он их теперь щелкает! Дочь-невесту, которая два месяца с офицером гражданским браком
жила и потом опять домой воротилась, — и ту изобразил! так живьем всю процедуру и описал!
И старики и молодые
жили в согласии.
— Да, ежели
в этом смысле… но я должна вам сказать, что очень часто это слово употребляется и
в другом смысле… Во всяком случае, знаете что? попросите мосье Жасминова — от меня! — не задавать сочинений на темы, которые могут иметь два смысла! У меня
живет немка, которая может… о, вы не знаете, как я несчастлива
в своей семье! Муж мой… ох, если б не ангелочек!..
Была у него, правда, родная сестра, старая девица, которая скромно
жила в Петербурге
в небольшом кругу"хороших людей"и тревожилась всевозможными передовыми вопросами.