Неточные совпадения
И находятся
еще антики, которые уверяют, что
весь этот хлам история запишет на свои скрижали… Хороши будут скрижали! Нет, время такой истории уж прошло. Я уверен, что даже современные болгары скоро забудут о Баттенберговых проказах и вспомнят о них лишь тогда, когда его во второй раз увезут: «Ба! — скажут они, — да ведь это уж, кажется, во второй раз! Как бы опять его к нам
не привезли!»
— Да завтрашнего дня.
Все думается: что-то завтра будет!
Не то боязнь,
не то раздраженье чувствуешь… смутное что-то. Стараюсь вникнуть, но до сих пор
еще не разобрался. Точно находишься в обществе, в котором собравшиеся
все разбрелись по углам и шушукаются, а ты сидишь один у стола и пересматриваешь лежащие на нем и давно надоевшие альбомы… Вот это какое ощущение!
Говорят, будто Баттенберг прослезился, когда ему доложили: «Карета готова!»
Еще бы!
Все лучше быть каким ни на есть державцем, нежели играть на бильярде в берлинских кофейнях. Притом же, на первых порах, его беспокоит вопрос: что скажут свои? папенька с маменькой, тетеньки, дяденьки, братцы и сестрицы? как-то встретят его прочие Баттенберги и Орлеаны? Наконец, ему ведь придется отвыкать говорить: «Болгария — любезное отечество наше!» Нет у него теперь отечества, нет и
не будет!
— Есть у меня, видите ли, вдовец.
Не стар
еще, да детей куча, тягла править
не в силах. Своих девок на выданье у меня во
всей вотчине хоть шаром покати, — поневоле в люди идешь!
И нельзя сказать, чтобы
не было делаемо усилий к ограждению масс от давления жизненных мелочей. Конечно,
не мелочей нравственного порядка, для признания которых
еще и теперь
не наступило время, а для мелочей материальных, для
всех одинаково осязаемых и наглядных. И за то спасибо.
Ясно, что идет какая-то знаменательная внутренняя работа, что народились новые подземные ключи, которые кипят и клокочут с очевидной решимостью пробиться наружу. Исконное течение жизни
все больше и больше заглушается этим подземным гудением; трудная пора
еще не наступила, но близость ее признается уже
всеми.
Но они от него
не зависят:
все равно, застигнут ли они его или благополучно пройдут мимо, —
все равно, ему и
еще, и
еще придется идти им навстречу и подчиниться.
И он,
не успевши отдохнуть с дороги, обходит двор, осматривает,
все ли везде в порядке, задан ли скоту корм, жиреет ли поросенок, которого откармливают на продажу,
не стерлась ли ось в телеге, на месте ли чеки,
не подгнили ли слеги на крыше двора, можно ли надеяться, что вон этот столб, один из тех, которые поддерживают двор, некоторое время
еще простоит.
— Ну, черт с вами! Вот сын у меня растет; может быть, он хозяйничать захочет. Дам ему тогда денег на обзаведение, и пускай он хлопочет. Только вот лес пуще
всего береги, старик! Ежели
еще раз порубку замечу — спуску
не дам!
— Мы и сами в ту пору дивились, — сообщает, в свою очередь, староста (из местных мужичков), которого он на время своего отсутствия, по случаю совершения купчей и первых закупок, оставил присмотреть за усадьбой. — Видите — в поле
еще снег
не тронулся, в лес проезду нет, а вы осматривать приехали. Старый-то барин садовнику Петре цалковый-рупь посулил, чтоб вас в лес провез по меже: и направо и налево —
все, дескать, его лес!
— Какая земля, такая и цена. И сто рублей на дороге
не валяются. Со стами-то рублями мужичок
все хозяйство оборудует, да
еще останется.
"На днях умер Иван Иваныч Обносков, известный в нашем светском обществе как милый и неистощимый собеседник. До конца жизни он сохранил веселость и добродушный юмор, который нередко, впрочем, заставлял призадумываться. Никто и
не подозревал, что ему уж семьдесят лет, до такой степени
все привыкли видеть его в урочный час на Невском проспекте бодрым и приветливым.
Еще накануне его там видели. Мир праху твоему, незлобивый старик!"
— Сентябрь уж на дворе, а у нее хлеб
еще в поле… понимаешь ли ты это? Приходится, однако же, мириться и
не с такими безобразиями, но зато… Ах, душа моя! у нас и без того дела до зарезу, — печально продолжает он, —
не надо затруднять наш путь преждевременными сетованиями! Хоть вы-то, видящие нас в самом сердце дела, пожалейте нас! Успокойся же!
всё в свое время придет, и когда наступит момент, мы
не пропустим его. Когда-нибудь мы с тобою переговорим об этом серьезно, а теперь… скажи, куда ты отсюда?
— А помнишь, как Ростокин
всех нас обозвал засушинами? — спросил прежний сочлен по «умным» вечерам, — глуп-глуп, а правду сказал. Ты
не совсем
еще засох?
Но Генечка этого
не опасался и продолжал преуспевать. Ему
еще тридцати лет
не было, а уже самые лестные предложения сыпались на него со
всех сторон. Он
не раз мог бы получить в провинции хорошо оплаченное и ответственное место, но уклонялся от таких предложений, предпочитая служить в Петербурге, на глазах у начальства. Много проектов он уже выработал, а
еще больше имел в виду выработать в непродолжительном времени. Словом сказать, ему предстояло пролить свет…
Теперь он даже в пирожную ходить
не может; и денег нет, и силы тают с каждым днем. С трудом Анна Ивановна уговорила его
не отказываться от скудного обеда в два блюда, обнадежив, что
не все еще пропало и что со временем она возвратит свои издержки.
Эта особенность солидного читателя делает заметным его влияние на общее настроение читательской среды. Подобно своему куму-ненавистнику, он имеет возможность высказываться. И ежели его мнения
не так решительны и образны, как мнения ненавистника, то, во всяком случае, безобидны и благонамеренны. А сверх того, они и тем
еще удобны, что высказываются во
всех направлениях.
—
Еще бы! Марья-то Ивановна, говорят, чуть с ума
не сошла; отец и мать глаз никуда показать
не смеют… А как они друг друга щелкают, эти газетчики!"Жиды! хамы! безмозглые пролазы!" — так и сыплется! Одна травля «жидов» чего стоит — отдай
все, да и мало! Так и ждешь: ну, быть тут кулачной расправе!
— Нет; вы сами на себе это чувство испытываете, а ежели
еще не испытываете, то скоро, поверьте мне, оно наполнит
все ваше существо. Зачем? почему? — вот единственные вопросы, которые представляются уму.
Всю жизнь нести иго зависимости, с утра до вечера ходить около крох, слышать разговор о крохах, сознавать себя подавленным мыслью о крохах…
Прошел
еще год. Надежда Федоровна хлопотала об открытии"Общества для вспоможения чающим движения воды". Старания ее увенчались успехом, но — увы! она изнемогла под бременем ходатайств и суеты. Пришла старость, нужен был покой, а она
не хотела и слышать о нем. В самом разгаре деятельности, когда в голове ее созревали
все новые и новые планы (Семигоров потихоньку называл их"подвохами"), она умерла, завещавши на смертном одре племяннице свое"дело".
—
Не надо! — крикнула она и вдруг спохватилась, Вспомнилась ей Людмила Михайловна; вспомнилось и то, что
еще в Петербурге ей говорили, что
всего пуще надо бояться ссор с влиятельными лицами; что вот такая-то поссорилась с старостой, и была вытеснена; такая-то
не угодила члену земской управы, и тоже теперь без места.
— Кажется, в этом виде можно? — рассуждает сам с собой Ахбедный и, чтобы
не дать сомнениям овладеть им, звонит и передает статью для отсылки в типографию. На другой день статья появляется, урезанная, умягченная, обезличенная, но
все еще с душком. Ахбедный, прогуливаясь по улице, думает:"Что-то скажет про мои урезки корреспондент?"Но встречающиеся на пути знакомцы отвлекают его мысли от корреспондента.
Ежели в настоящее время оно
еще не для
всех ясно, то стоит обратить взоры на Запад, чтобы убедиться», и т. д.
— Мало ли что я сама… Может быть, я
не в своем разуме? Может быть, я
всё солгала… Нет, это
еще как суд посудит! Можно всякую напраслину взвести…
— Покуда определенных фактов в виду
еще нет, но есть разговор — это уже само по себе представляет очень существенный признак. О вашем губернаторе никто
не говорит, что он мечтает о новой эре… почему? А потому просто, что этого нет на деле и быть
не может. А об земстве по
всей России такой слух идет, хотя, разумеется, большую часть этих слухов следует отнести на долю болтливости.
— И добро бы я
не знал, на какие деньги они пьют! — продолжал волноваться Гришка, — есть у старика деньги, есть!
Еще когда мы крепостными были, он припрятывал. Бывало, нарвет фруктов, да ночью и снесет к соседям, у кого ранжерей своих нет. Кто гривенничек, кто двугривенничек пожертвует… Разве я
не помню! Помню я, даже очень помню, как он гривенники обирал, и когда-нибудь
все на свежую воду выведу! Ах, сделай милость! Сами пьют, а мне
не только
не поднесут, даже в собственную мою квартиру
не пущают!
— Да с какою
еще радостью! Только и спросила:"Ситцевые платья будете дарить?"С превеликим, говорит, моим удовольствием!"Ну, хорошо, а то папаша меня
все в затрапезе водит — перед товарками стыдно!" — Ах, да и горевое же, сударь, ихнее житье! Отец — старик, работать
не может, да и зашибается; матери нет. Одна она и заработает что-нибудь. Да вот мы за квартиру три рубля в месяц отдадим — как тут разживешься! с хлеба на квас — только и
всего.
При этом Петербург завидовал Москве, в которой существовал совершенно либеральный цензор, тогда как в Петербурге цензора
всё еще словно
не верили превращению, которое в их глазах совершалось.
Нет, перемена, происшедшая в моем существовании, так
еще свежа, —
всего несколько месяцев, — что я
не успел
еще присмотреться к прошлому и
не могу дать себе отчета, чем оно чревато, укорами или поощрениями.
— Здоровья тебе принес! — сказал он мне, стараясь прибодриться, —
еще не все для тебя кончено.
К счастию, Имярек, по самой природе своей, по
всему складу своей жизненной деятельности,
не мог
не остаться верным той музе, которая, однажды озарив его существование, уже
не оставляла его. У него и других слов
не было, кроме тех, которые охарактеризовали его деятельность, так что если бы он даже хотел сказать нечто иное, то запутался бы в своих усилиях. Одного бы
не досказал, в другом перешел бы за черту и, в конце концов,
еще более усилил бы раздражение.
Неточные совпадения
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою
не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете
еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого
еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и
все помутилось.
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так
все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его бывают на Антона, и уж, кажись,
всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему
еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин
не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а
не то, мол, барин сердится. Стой,
еще письмо
не готово.
Анна Андреевна. Ну вот, уж целый час дожидаемся, а
все ты с своим глупым жеманством: совершенно оделась, нет,
еще нужно копаться… Было бы
не слушать ее вовсе. Экая досада! как нарочно, ни души! как будто бы вымерло
все.