Неточные совпадения
—
Что ты! с ума, никак, спятил! пойдет ли этот к нам? во сто
раз глупее были — и те не пошли! — напустились головотяпы на новотора-вора.
Между тем новый градоначальник оказался молчалив и угрюм. Он прискакал в Глупов, как говорится, во все лопатки (время было такое,
что нельзя было терять ни одной минуты) и едва вломился в пределы городского выгона, как тут же, на самой границе, пересек уйму ямщиков. Но даже и это обстоятельство не охладило восторгов обывателей, потому
что умы еще были полны воспоминаниями о недавних победах над турками, и все надеялись,
что новый градоначальник во второй
раз возьмет приступом крепость Хотин.
Между тем измена не дремала. Явились честолюбивые личности, которые задумали воспользоваться дезорганизацией власти для удовлетворения своим эгоистическим целям. И,
что всего страннее, представительницами анархического элемента явились на сей
раз исключительно женщины.
Но к полудню слухи сделались еще тревожнее. События следовали за событиями с быстротою неимоверною. В пригородной солдатской слободе объявилась еще претендентша, Дунька Толстопятая, а в стрелецкой слободе такую же претензию заявила Матренка Ноздря. Обе основывали свои права на том,
что и они не
раз бывали у градоначальников «для лакомства». Таким образом, приходилось отражать уже не одну, а
разом трех претендентш.
Понятно,
что после затейливых действий маркиза де Сан-глота, который летал в городском саду по воздуху, мирное управление престарелого бригадира должно было показаться и «благоденственным» и «удивления достойным». В первый
раз свободно вздохнули глуповцы и поняли,
что жить «без утеснения» не в пример лучше,
чем жить «с утеснением».
Однако Аленка и на этот
раз не унялась, или, как выражается летописец, «от бригадировых шелепов [Ше́леп — плеть, палка.] пользы для себя не вкусила». Напротив того, она как будто пуще остервенилась,
что и доказала через неделю, когда бригадир опять пришел в кабак и опять поманил Аленку.
Но Архипушко не слыхал и продолжал кружиться и кричать. Очевидно было,
что у него уже начинало занимать дыхание. Наконец столбы, поддерживавшие соломенную крышу, подгорели. Целое облако пламени и дыма
разом рухнуло на землю, прикрыло человека и закрутилось. Рдеющая точка на время опять превратилась в темную; все инстинктивно перекрестились…
В первый
раз бригадир понял,
что любовь народная есть сила, заключающая в себе нечто съедобное.
К счастию, однако ж, на этот
раз опасения оказались неосновательными. Через неделю прибыл из губернии новый градоначальник и превосходством принятых им административных мер заставил забыть всех старых градоначальников, а в том числе и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно, и начинается золотой век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество,
что даже куры не клевали их… Потому
что это были ассигнации.
Таким образом оказывалось,
что Бородавкин поспел как
раз кстати, чтобы спасти погибавшую цивилизацию. Страсть строить на"песце"была доведена в нем почти до исступления. Дни и ночи он все выдумывал,
что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось и наполнило вселенную пылью и мусором. И так думал и этак, но настоящим манером додуматься все-таки не мог. Наконец, за недостатком оригинальных мыслей, остановился на том,
что буквально пошел по стопам своего знаменитого предшественника.
Тут же, кстати, он доведался,
что глуповцы, по упущению, совсем отстали от употребления горчицы, а потому на первый
раз ограничился тем,
что объявил это употребление обязательным; в наказание же за ослушание прибавил еще прованское масло. И в то же время положил в сердце своем: дотоле не класть оружия, доколе в городе останется хоть один недоумевающий.
В первый
раз он понял,
что многоумие в некоторых случаях равносильно недоумию, и результатом этого сознания было решение: бить отбой, а из оловянных солдатиков образовать благонадежный резерв.
Только тогда Бородавкин спохватился и понял,
что шел слишком быстрыми шагами и совсем не туда, куда идти следует. Начав собирать дани, он с удивлением и негодованием увидел,
что дворы пусты и
что если встречались кой-где куры, то и те были тощие от бескормицы. Но, по обыкновению, он обсудил этот факт не прямо, а с своей собственной оригинальной точки зрения, то есть увидел в нем бунт, произведенный на сей
раз уже не невежеством, а излишеством просвещения.
Один только
раз он выражается так:"Много было от него порчи женам и девам глуповским", и этим как будто дает понять,
что, и по его мнению, все-таки было бы лучше, если б порчи не было.
Ни
разу не пришло ему на мысль: а
что, кабы сим благополучным людям да кровь пустить? напротив того, наблюдая из окон дома Распоповой, как обыватели бродят, переваливаясь, по улицам, он даже задавал себе вопрос: не потому ли люди сии и благополучны,
что никакого сорта законы не тревожат их?
— Знаю я, — говорил он по этому случаю купчихе Распоповой, —
что истинной конституции документ сей в себе еще не заключает, но прошу вас, моя почтеннейшая, принять в соображение,
что никакое здание, хотя бы даже то был куриный хлев,
разом не завершается! По времени выполним и остальное достолюбезное нам дело, а теперь утешимся тем,
что возложим упование наше на бога!
Общие подозрения еще более увеличились, когда заметили,
что местный предводитель дворянства с некоторого времени находится в каком-то неестественно возбужденном состоянии и всякий
раз, как встретится с градоначальником, начинает кружиться и выделывать нелепые телодвижения.
В другой
раз он начал с того,
что убеждал обывателей уверовать в богиню Разума, и кончил тем,
что просил признать непогрешимость папы.
"В первый
раз сегодня я понял, — писал он по этому случаю Пфейферше, —
что значит слова: всладце уязви мя, которые вы сказали мне при первом свидании, дорогая сестра моя по духу!
Убогие очень основательно рассчитали,
что если это мнение утвердится, то вместе с тем
разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще.
Думалось,
что небо обрушится, земля разверзнется под ногами,
что налетит откуда-то смерч и все поглотит, все
разом…
Был слух,
что они томились где-то в подвале градоначальнического дома и
что он самолично
раз в день, через железную решетку, подавал им хлеб и воду.
Строился новый город на новом месте, но одновременно с ним выползало на свет что-то иное,
чему еще не было в то время придумано названия и
что лишь в позднейшее время сделалось известным под довольно определенным названием"дурных страстей"и"неблагонадежных элементов". Неправильно было бы, впрочем, полагать,
что это"иное"появилось тогда в первый
раз; нет, оно уже имело свою историю…
Хотя, по первоначальному проекту Угрюм-Бурчеева, праздники должны были отличаться от будней только тем,
что в эти дни жителям вместо работ предоставлялось заниматься усиленной маршировкой, но на этот
раз бдительный градоначальник оплошал.