Неточные совпадения
А что,
если это так именно
и надо? что, ежели признано необходимым, чтобы в Глупове, грех его ради, был именно такой, а не иной градоначальник?
И остался бы наш Брудастый на многие годы пастырем вертограда [Вертоград (церковно-славянск.) — сад.] сего
и радовал бы сердца начальников своею распорядительностью,
и не ощутили бы обыватели в своем существовании ничего необычайного,
если бы обстоятельство совершенно случайное (простая оплошность) не прекратило его деятельности в самом ее разгаре.
Может быть, тем бы
и кончилось это странное происшествие, что голова, пролежав некоторое время на дороге, была бы со временем раздавлена экипажами проезжающих
и наконец вывезена на поле в виде удобрения,
если бы дело не усложнилось вмешательством элемента до такой степени фантастического, что сами глуповцы —
и те стали в тупик. Но не будем упреждать событий
и посмотрим, что делается в Глупове.
И бог знает чем разрешилось бы всеобщее смятение,
если бы в эту минуту не послышался звон колокольчика
и вслед за тем не подъехала к бунтующим телега, в которой сидел капитан-исправник, а с ним рядом… исчезнувший градоначальник!
—
Если ты имеешь мужа
и можешь доказать, что он здешний градоначальник, то признаю! — твердо отвечал мужественный помощник градоначальника. Казенных дел стряпчий трясся всем телом
и трясением этим как бы подтверждал мужество своего сослуживца.
—
Если более ясных доказательств не имеешь, то не признаю! — столь твердо отвечал помощник градоначальника, что стряпчий защелкал зубами
и заметался во все стороны.
И если б не подоспели тут будочники, то несдобровать бы «толстомясой», полететь бы ей вниз головой с раската! Но так как будочники были строгие, то дело порядка оттянулось,
и атаманы-молодцы, пошумев еще с малость, разошлись по домам.
Но на седьмом году правления Фердыщенку смутил бес. Этот добродушный
и несколько ленивый правитель вдруг сделался деятелен
и настойчив до крайности: скинул замасленный халат
и стал ходить по городу в вицмундире. Начал требовать, чтоб обыватели по сторонам не зевали, а смотрели в оба,
и к довершению всего устроил такую кутерьму, которая могла бы очень дурно для него кончиться,
если б, в минуту крайнего раздражения глуповцев, их не осенила мысль: «А ну как, братцы, нас за это не похвалят!»
Очень может быть, что так бы
и кончилось это дело измором,
если б бригадир своим административным неискусством сам не взволновал общественного мнения.
Он понял, что час триумфа уже наступил
и что триумф едва ли не будет полнее,
если в результате не окажется ни расквашенных носов, ни свороченных на сторону скул.
Если б можно было представить себе так называемое исправление на теле без тех предварительных обрядов, которые ему предшествуют, как-то: снимания одежды, увещаний со стороны лица исправляющего
и испрошения прощения со стороны лица исправляемого, — что бы от него осталось?
Но не забудем, что успех никогда не обходится без жертв
и что
если мы очистим остов истории от тех лжей, которые нанесены на него временем
и предвзятыми взглядами, то в результате всегда получится только большая или меньшая порция"убиенных".
Вообще видно, что Бородавкин был утопист
и что
если б он пожил подольше, то наверное кончил бы тем, что или был бы сослан за вольномыслие в Сибирь, или выстроил бы в Глупове фаланстер.
Следовательно,
если начать предотвращать эту неизбежную развязку предварительными разглагольствиями, то не значит ли это еще больше растравлять ее
и придавать ей более ожесточенный характер?
Только тогда Бородавкин спохватился
и понял, что шел слишком быстрыми шагами
и совсем не туда, куда идти следует. Начав собирать дани, он с удивлением
и негодованием увидел, что дворы пусты
и что
если встречались кой-где куры, то
и те были тощие от бескормицы. Но, по обыкновению, он обсудил этот факт не прямо, а с своей собственной оригинальной точки зрения, то есть увидел в нем бунт, произведенный на сей раз уже не невежеством, а излишеством просвещения.
Но, с другой стороны, не меньшего вероятия заслуживает
и то соображение, что как ни привлекательна теория учтивого обращения, но, взятая изолированно, она нимало не гарантирует людей от внезапного вторжения теории обращения неучтивого (как это
и доказано впоследствии появлением на арене истории такой личности, как майор Угрюм-Бурчеев),
и, следовательно,
если мы действительно желаем утвердить учтивое обращение на прочном основании, то все-таки прежде всего должны снабдить людей настоящими якобы правами.
Но, с другой стороны,
если с просвещением фаталистически сопряжены экзекуции, то не требует ли благоразумие, чтоб даже
и в таком, очевидно, полезном деле допускались краткие часы для отдохновения?
Один только раз он выражается так:"Много было от него порчи женам
и девам глуповским",
и этим как будто дает понять, что,
и по его мнению, все-таки было бы лучше,
если б порчи не было.
— Я даже изобразить сего не в состоянии, почтеннейшая моя Марфа Терентьевна, — обращался он к купчихе Распоповой, — что бы я такое наделал
и как были бы сии люди против нынешнего благополучнее,
если б мне хотя по одному закону в день издавать предоставлено было!
А с другой стороны,
если пуститься в разъяснения, не будет ли чересчур уж обширно
и для самих глуповцев обременительно?
Тут открылось все:
и то, что Беневоленский тайно призывал Наполеона в Глупов,
и то, что он издавал свои собственные законы. В оправдание свое он мог сказать только то, что никогда глуповцы в столь тучном состоянии не были, как при нем, но оправдание это не приняли, или, лучше сказать, ответили на него так, что"правее бы он был,
если б глуповцев совсем в отощание привел, лишь бы от издания нелепых своих строчек, кои предерзостно законами именует, воздержался".
Человеческая жизнь — сновидение, говорят философы-спиритуалисты, [Спиритуали́зм — реакционное идеалистическое учение, признающее истинной реальностью дух, а не материю.]
и если б они были вполне логичны, то прибавили бы:
и история — тоже сновидение.
Было ли бы лучше или даже приятнее,
если б летописец вместо описания нестройных движений изобразил в Глупове идеальное средоточие законности
и права?
Например, в ту минуту, когда Бородавкин требует повсеместного распространения горчицы, было ли бы для читателей приятнее,
если б летописец заставил обывателей не трепетать перед ним, а с успехом доказывать несвоевременность
и неуместность его затей?
Все это были, однако ж, одни faз́ons de parler, [Разговоры (франц.).]
и, в сущности, виконт готов был стать на сторону какого угодно убеждения или догмата,
если имел в виду, что за это ему перепадет лишний четвертак.
Тогда припомнили, что в Стрелецкой слободе есть некто, именуемый «расстрига Кузьма» (тот самый, который,
если читатель припомнит, задумывал при Бородавкине перейти в раскол),
и послали за ним.
Во времена Бородавкиных, Негодяевых
и проч. казалось, например, непростительною дерзостью,
если смерд поливал свою кашу маслом.
Им неизвестна еще была истина, что человек не одной кашей живет,
и поэтому они думали, что
если желудки их полны, то это значит, что
и сами они вполне благополучны.
Они охотнее преклонялись перед Волосом или Ярилою, но в то же время мотали себе на ус, что
если долгое время не будет у них дождя или будут дожди слишком продолжительные, то они могут своих излюбленных богов высечь, обмазать нечистотами
и вообще сорвать на них досаду.
Если бы Грустилов стоял действительно на высоте своего положения, он понял бы, что предместники его, возведшие тунеядство в административный принцип, заблуждались очень горько
и что тунеядство, как животворное начало, только тогда может считать себя достигающим полезных целей, когда оно концентрируется в известных пределах.
Если тунеядство существует, то предполагается само собою, что рядом с ним существует
и трудолюбие — на этом зиждется вся наука политической экономии.
И сделала при этом такое движение, что Грустилов, наверное, поколебался бы,
если б Пфейферша не поддержала его.
Может быть, так
и разрешилось бы это дело исподволь,
если б мирному исходу его не помешали замыслы некоторых беспокойных честолюбцев, которые уже
и в то время были известны под именем"крайних".
Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные,
если они
и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а потому
и неотвратимым.
Стало быть,
если допустить глуповцев рассуждать, то, пожалуй, они дойдут
и до таких вопросов, как, например, действительно ли существует такое предопределение, которое делает для них обязательным претерпение даже такого бедствия, как, например, краткое, но совершенно бессмысленное градоправительство Брудастого (см. выше рассказ"Органчик")?
Ежели у человека есть под руками говядина, то он, конечно, охотнее питается ею, нежели другими, менее питательными веществами; но
если мяса нет, то он столь же охотно питается хлебом, а буде
и хлеба недостаточно, то
и лебедою.
Если б глуповцы своевременно поняли это, им стоило только встать несколько в стороне
и ждать.
Если бы вследствие усиленной идиотской деятельности даже весь мир обратился в пустыню, то
и этот результат не устрашил бы идиота.
Когда фантастический провал поглощал достаточное количество фантастических теней, Угрюм-Бурчеев,
если можно так выразиться, перевертывался на другой бок
и снова начинал другой такой же сон.
Дети, которые при рождении оказываются не обещающими быть твердыми в бедствиях, умерщвляются; люди крайне престарелые
и негодные для работ тоже могут быть умерщвляемы, но только в таком случае,
если, по соображениям околоточных надзирателей, в общей экономии наличных сил города чувствуется излишек.
Еще во времена Бородавкина летописец упоминает о некотором Ионке Козыре, который, после продолжительных странствий по теплым морям
и кисельным берегам, возвратился в родной город
и привез с собой собственного сочинения книгу под названием:"Письма к другу о водворении на земле добродетели". Но так как биография этого Ионки составляет драгоценный материал для истории русского либерализма, то читатель, конечно, не посетует,
если она будет рассказана здесь с некоторыми подробностями.
Ионе приятно было сознавать себя добродетельным, а, конечно, еще было бы приятнее,
если б
и другие тоже сознавали себя добродетельными.
Если же
и сего недостаточно, то надлежит: отделив из толпы десятых
и признав их состоящими на правах зачинщиков, распорядиться подобно как с первыми.
По большей части сих мероприятий (особенно
если они употреблены благовременно
и быстро) бывает достаточно; однако может случиться
и так, что толпа, как бы окоченев в своей грубости
и закоренелости, коснеет в ожесточении.
Кожа гладкая без изнеженности, вид смелый без дерзости, физиономия открытая без наглости — все сие пленяет начальство, особливо
если градоначальник стоит, подавшись корпусом вперед
и как бы устремляясь.
Так, например,
если сказанная особа — жена ученого, можно узнать, какие понятия имеет ее муж о строении миров, о предержащих властях
и т. д.
9. Буде который обыватель не приносит даров, то всемерно исследовать, какая тому непринесению причина,
и если явится оскудение, то простить, а явится нерадение или упорство — напоминать
и вразумлять, доколе не будет исправен.