Неточные совпадения
—
Ну вот! — воскликнул
он горестно, — не говорил ли я вам! Где это видано! где допустили бы такое расхищение! давно ли такая, можно сказать, непроходимость была — и вдруг налицо одни пеньки!
—
Ну, уж времечко! — говорит купец Колупаев соседу своему купцу Разуваеву, удивляясь, что оба
они сидят на воле, а не в остроге.
Мальчик без штанов (поняв, что
он слишком далеко зашел в деле отрицания).
Ну, полно! это я так… пошутил! Пословица у нас такая есть, так я вспомнил.
Мальчик без штанов. Ты про Колупаева, что ли, говоришь?
Ну, это, брат… об этом мы еще поговорим… Надоел
он нам, го-спо-дин Ко-лу-па-ев!
По крайней мере, я испытал нечто подобное на себе. Представьте себе, вновь встретился с Удавом и Дыбой — и обрадовался. И
они мне обрадовались и в один голос воскликнули: Вот как!
ну, и слава богу!
— Мы, по крайней мере, могли объяснить, кто мы, откуда вышли и какую школу прошли.
Ну, фофаны так фофаны… с тем и возьмите! А нынешние… вон
он! вон
он, смотрите на
него! — вдруг воскликнул Удав, указывая на какого-то едва прикрытого петанлерчиком 23 бесшабашного советника «из молодых», — смотрите, вон
он бедрами пошевеливает!
— Приведут, бывало,
его,"непомнящего"-то, в присутствие:"откуда родом"? — Не помню."Отец с матерью есть?" — не помню."Где проживание имел?" — Не помню."Где вчерашнюю ночь ночевал?" — В стогу. —
Ну, выслушают, запишут — и в острог!
Произнося эту филиппику, Удав был так хорош, что я положительно залюбовался
им. Невольно думалось: вот
он, настоящий-то русский трибун! Но, с другой стороны, думалось и так: а
ну, как кто-нибудь нас подслушает?
— Такую трагедию, чтоб все сердца…
ну, буквально, чтоб все сердца истерзались от жалости и негодования… Подлецы, льстецы, предатели — чтоб все тут было! Одним словом, чтоб зритель сказал себе: понеже
он был окружен льстецами, подлецами и предателями, того ради
он ничего полезного и не мог совершить!
— Знаю я, что вам, французам, трудно без конституции обойтись! Уж коли бог послал крест, так надо
его с терпением нести…
ну, и несите, бог с вами! А все-таки язычок-то попридержать не худо!
Разве можно сказать про такую жизнь, что это жизнь? разве можно сравнить такое существование с французским, хотя и последнее мало-помалу начинает приобретать меняльный характер? Француз все-таки хоть над Гамбеттой посмеяться может, назвать
его le gros Leon, [толстяк Леон] а у нас и Гамбетты-то нет. А над прочими, право, и смеяться даже не хочется, потому что…
Ну, да уж Христос с вами! плодитеся, множитеся и населяйте землю!
— Не думайте, впрочем, Гамбетта, — продолжал Твэрдоонто, — чтоб я был суеверен… нимало! Но я говорю одно: когда мы затеваем какое-нибудь мероприятие, то прежде всего обязываемся понимать, против чего мы
его направляем. Если б вы имели дело только с людьми цивилизованными —
ну, тогда я понимаю… Ни вы, ни я… О, разумеется, для нас… Но народ, Гамбетта! вспомните, что такое народ! И что у
него останется, если
он не будет чувствовать даже этой узды?
— А!
ну вот… вчера, что ли, приехали? — бормотал
он сконфуженно, — а я было…
ну, очень рад! очень рад! Садитесь! садитесь, что, как у нас… в России? Цветет и благоухает… а? Об господине Пафнутьеве не знаете ли чего?
— Кончилось ли
оно — это еще бабушка надвое сказала! да и не в этом дело: факт-то, факт-то какой! Фраза…
ну, положим, пустая!
ну, вредная, что ли! Но каким же образом из фразы вдруг выскочила… Пинега?! — оправдывался Старосмыслов.
—
Ну… что уж! — как-то уныло отозвался
он. Однако я подметил, что в самой унылости
его уже блеснула как бы надежда.
—
Ну, стало быть, не так
их мазали, как прописано. Потому, если б
их настояще мазали, так
они бы и сейчас в этой самой Версали сидели, и ничего бы ты с
ними не поделал… ау, брат!
В библиотеку завернешь — думаешь: а
ну как у меня язык сболтнет, дайте, мол, водевиль"Отец, каких мало"почитать, буде
он цензурой не воспрещен!
Тем не менее, говоря это,
он привстал, как бы приготовляясь ретироваться. Такова сила предрассудка, сопряженная с представлением о сердцеведении, что даже этот крупный и сильный мужчина опасался: а
ну как меня за это не похвалят! Разумеется, я поспешил успокоить
его.
А вдруг генерал Отчаянный крикнет (да еще в темноте!): знай сверчок свой шесток —
ну, и снимайся с места, разыскивай, где
он, этот"свой"шесток, обретается?
— Ну-с, так это исходный пункт. Простить — это первое условие, но с тем, чтоб впредь в тот же грех не впадать, — это второе условие. Итак, будем говорить откровенно. Начнем с народа. Как земец, я живу с народом, наблюдаю за
ним и знаю
его. И убеждение, которое я вынес из моих наблюдений, таково: народ наш представляет собой образец здорового организма, который никакие обольщения не заставят сойти с прямого пути. Согласны?
—
Ну да, земство — это так, — оправдывался я, — здоровое земство и за
ним здоровый народ… И затем, ежели принять в соображение присвоенные земским деятелем оклады…
Он удалился скорым шагом по направлению к своему вагону, но слова
его остались при мне и заставили меня задуматься. За минуту перед тем я готов был похвастаться, что ловко отделался от назойливого собеседника, но теперь эта ловкость почему-то представилась мне уже сомнительною. А
ну, как вместо ловкости-то я собственными руками устроил себе западню? — смутно мелькало у меня в голове.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. //
Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет
он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к
ним; ты
их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к
ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к
ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас //
Они с охотой примут нас.