Сверх того, по поводу того же Мак-Магона и его свойств, в летучей французской
литературе того времени шел довольно оживленный спор: как следует понимать простоту 36 (опять-таки под псевдонимом «честной шпаги»), то есть видеть ли в ней гарантию вроде, например, конституции или, напротив, ожидать от нее всяких угроз?
Неточные совпадения
— Нет, хорошо, что
литература хоть изредка да подбадривает… Помилуйте! личной обеспеченности — и
той нет! Сегодня — здесь, а завтра — фюить!
Так вот оно как. Мы, русские, с самого Петра I усердно"учим по-немецку"и все никакого случая поймать не можем, а в Берлине уж и теперь"случай"предвидят, и, конечно, не для
того, чтоб читать порнографическую
литературу г. Цитовича, учат солдат"по-русску". Разумеется, я не преминул сообщить об этом моим товарищам по скитаниям, которые нашли, что факт этот служит новым подтверждением только что формулированного решения: да, Берлин ни для чего другого не нужен, кроме как для человекоубивства.
Литература живет выдумкой, и чем больше в ней встречается"понеже"и"поелику",
тем осязательнее ее влияние на мир.
Действительно,
литература наша находится как бы в переходном положении, именно по случаю постепенного упразднения
того округленного пустословия, которое многими принималось за винословность, но, в сущности, эта последняя совсем не изгибла, а только преподносится не в форме эмульсии, а в виде пилюли — глотай!
Но если бы даже
литература и впрямь захудала,
то это явление случайное и временное.
Одно только смущало: ни в одной газете не упоминалось ни о
том, какого рода процедура будет сопровождать предание суду, ни о
том, будет ли это суд, свойственный всем русским гражданам, или какой-нибудь экстраординарный, свойственный одной
литературе, ни о
том, наконец, какого рода скорпионами будет этот суд вооружен.
Если вы изыскивали средства,
то и
литература изыскивала средства.
Тем не менее для меня не лишено, важности
то обстоятельство, что в течение почти тридцатипятилетней литературной деятельности я ни разу не сидел в кутузке. Говорят, будто в древности такие случаи бывали, но в позднейшие времена было многое, даже, можно сказать, все было, а кутузки не было. Как хотите, а нельзя не быть за это признательным. Но не придется ли познакомиться с кутузкой теперь, когда
литературу ожидает покровительство судов? — вот в чем вопрос.
Но не к большинству западников (единственно авторитетному тогда в
литературе), которое занималось популяризированием положений немецкой философии, а к
тому безвестному кружку 1, который инстинктивно прилепился к Франции.
Французы сами жалуются на упадок драматической
литературы, и эти жалобы, в существе, безусловно справедливы, но для иностранца не столько важно
то, что представляется на сцене, как
то, как представляется, и в особенности, как относится к представляемому публика.
Ту же самую несложность требований простирает современный буржуа и к родной
литературе.
Прониклась ею и современная французская
литература, и для
того, чтоб скрыть свою низменность, не без наглости подняла знамя реализма.
— Да, невеселая! И у нас по губернии-то не то что с одной моей супругой это случилось, а, может быть, десятка два — три женщин свертелось таким образом с кругу — и все-таки, опять повторяю, нынешняя скверная
литература тому причиной.
Доказательств можно найти тысячу в
литературе того времени: в сочинениях Державина, Богдановича, Фонвизина, Майкова, Екатерины и пр., даже в статьях «Собеседника», даже в тех самых статьях его, которые вооружаются против «развращения».
Неточные совпадения
Марья Антоновна. Право, маменька, все смотрел. И как начал говорить о
литературе,
то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.
— Я смеюсь, — сказала она, — как смеешься, когда увидишь очень похожий портрет.
То, что вы сказали, совершенно характеризует французское искусство теперь, и живопись и даже
литературу: Zola, Daudet. Но, может быть, это всегда так бывает, что строят свои conceptions [концепции] из выдуманных, условных фигур, а потом — все combinaisons [комбинации] сделаны, выдуманные фигуры надоели, и начинают придумывать более натуральные, справедливые фигуры.
Ни у кого не спрашивая о ней, неохотно и притворно-равнодушно отвечая на вопросы своих друзей о
том, как идет его книга, не спрашивая даже у книгопродавцев, как покупается она, Сергей Иванович зорко, с напряженным вниманием следил за
тем первым впечатлением, какое произведет его книга в обществе и в
литературе.
И мало
того: лет двадцать
тому назад он нашел бы в этой
литературе признаки борьбы с авторитетами, с вековыми воззрениями, он бы из этой борьбы понял, что было что-то другое; но теперь он прямо попадает на такую, в которой даже не удостоивают спором старинные воззрения, а прямо говорят: ничего нет, évolution, подбор, борьба за существование, — и всё.
Именно, когда представитель всех полковников-брандеров, наиприятнейший во всех поверхностных разговорах обо всем, Варвар Николаич Вишнепокромов приехал к нему затем именно, чтобы наговориться вдоволь, коснувшись и политики, и философии, и
литературы, и морали, и даже состоянья финансов в Англии, он выслал сказать, что его нет дома, и в
то же время имел неосторожность показаться перед окошком.