Неточные совпадения
В заключение настоящего введения,
еще одно слово. Выражение «бонапартисты», с которым читателю
не раз придется встретиться в предлежащих эскизах, отнюдь
не следует понимать буквально. Под «бонапартистом» я разумею вообще всякого, кто смешивает выражение «отечество» с выражением «ваше превосходительство» и даже отдает предпочтение последнему перед первым. Таких людей во
всех странах множество, а у нас до того довольно, что хоть лопатами огребай.
Но говорящие таким образом прежде
всего забывают, что существует громадная масса мещан, которая исстари
не имеет иных средств существования, кроме личного труда, и что с упразднением крепостного права к мещанам присоединилась
еще целая масса бывших дворовых людей, которые
еще менее обеспечены, нежели мещане.
Допустим, что признание это
еще робкое и неполное и что господин Гехт, конечно, употребит
все от него зависящее, чтоб
не допустить его чрезмерного распространения, но несомненно, что просвет уже существует и что кнехтам от этого хоть капельку да веселее.
—
Еще бы! Поймите, разве естественно, чтоб человек сам себе зложелательствовал! Лесу
не руби! ах, черт побери! Да я сейчас
весь лес на сруб продал… ха-ха!
Правда, остаются
еще мировые суды и земства, около которых можно бы кой-как пощечиться, но, во-первых, ни те, ни другие
не в силах приютить в своих недрах
всех изувеченных жизнью, а, во-вторых, разве «благородному человеку» можно остаться довольным какими-нибудь полуторами-двумя тысячами рублей, которые предоставляет нищенское земство?
Мальчик без штанов. А нас, брат, так и сейчас походя ругают. Кому
не лень, только тот
не ругает, и
всё самыми скверными словами. Даже нам надоело слушать. Исправник ругается, становой ругается, посредник ругается, старшина ругается, староста ругается, а нынче
еще урядников ругаться наняли 39.
Ту же щемящую скуку, то же отсутствие непоказной жизни вы встречаете и на улицах Берлина. Я согласен, что в Берлине никому
не придет в голову, что его"занапрасно"сведут в участок или обругают, но, по мнению моему, это придает уличной озабоченности
еще более удручающий характер. Кажется, что
весь этот люд высыпал на улицу затем, чтоб купить на грош колбасы; купил, и бежит поскорей домой, как бы знакомые
не увидели и
не выпросили.
Нечего сказать, — находка! — рассудили они, — собрали какую-то комиссию, нагнали со
всех сторон народу, заставили о светопреставлении толковать, да
еще и мнений
не выражай: предосудительно, вишь!"И кончается обыкновенно затея тем, что"комиссия"глохнет да глохнет, пока
не выищется делопроизводитель попредприимчивее, который на
все"труды"и"мнения"наложит крест, а внизу напишет:"пошел!"И готово.
А в запасе
еще музеи, галереи, сады, окрестности, которые тоже необходимо осмотреть, потому что, кроме того, что
все это в высшей степени изящно, интересно и весело, но в то же время и общедоступно, то есть
не обусловливается ни протекцией, ни изнурительным доставанием билетов через знакомых чиновников, их родственниц, содержанок и проч.
Помню, я приехал в Париж сейчас после тяжелой болезни и
все еще больной… и вдруг чудодейственно воспрянул. Ходил с утра до вечера по бульварам и улицам, одолевал довольно крутые подъемы — и
не знал усталости. Мало того: иду однажды по бульвару и встречаю русского доктора Г., о котором мне было известно, что он в последнем градусе чахотки (и, действительно, месяца три спустя он умер в Ницце). Разумеется, удивляюсь.
Не дождался ни рекомендации, ни случая, просто пошел и отрекомендовал сам себя. Прежде
всего направился к Старосмыслову. Стучу в дверь — нет ответа. А между тем за дверью слышатся осторожные шаги, тихий шепот. Стучусь
еще.
— Действительно… Говорят, правда, будто бы и
еще хуже бывает, но в своем роде и Пинега… Знаете ли что? вот мы теперь в Париже благодушествуем, а как вспомню я об этих Пинегах да Колах — так меня и начнет
всего колотить! Помилуйте! как тут на Венеру Милосскую смотреть, когда перед глазами мечется Верхоянск… понимаете… Верхоянск?! А впрочем, что ж я! Говорю, а главного-то и
не знаю: за что ж это вас?
Да, есть такие бедные, что
всю жизнь
не только из штатного положения
не выходят, но и
все остальные усовершенствования: и привислянское обрусение, и уфимские разделы —
все это у них на глазах промелькнуло, по усам текло, а в рот
не попало. Да их же
еще, по преимуществу, для парада, на крестные ходы посылают!
— Очень мы оробели, chere madame, — прибавил я. — Дома-то нас выворачивают-выворачивают —
всё стараются, как бы лучше вышло. Выворотят наизнанку — нехорошо; налицо выворотят —
еще хуже. Выворачивают да приговаривают: паче
всего, вы
не сомневайтесь! Ну, мы и
не сомневаемся, а только всеминутно готовимся: вот сейчас опять выворачивать начнут!
Целых четыре дня я кружился по Парижу с Капоттом, и
все это время он без умолку говорил. Часто он повторялся,
еще чаще противоречил сам себе, но так как мне, в сущности, было
все равно, что ни слушать, лишь бы упразднить представление"свиньи", то я
не только
не возражал, но даже механическим поматыванием головы как бы приглашал его продолжать. Многого, вероятно, я и совсем
не слыхал, довольствуясь тем, что в ушах моих
не переставаючи раздавался шум.
— А как любит русских, если б вы знали! — рассказывал мне сосед по креслу, — представьте себе, прихожу я на днях к ней. — Так и так, говорю, позвольте поблагодарить за наслаждение… В Петербурге, говорю, изволили в семьдесят четвертом году побывать… — Так вы, говорит, русский? Скажите, говорит, русским, что они — душки!
Все,
все русские — душки! а немцы — фи! И
еще скажите русским, что они (сосед наклонился к моему уху и шепнул что-то, чего я, признаюсь,
не разобрал)… Это, говорит, меня один кирасир научил!
Я сейчас же догадался, что это статистики. С юных лет обуреваемые писсуарной идеей, они три года сряду изучают этот вопрос, разъезжая по
всем городам Европы. Но нигде они
не нашли такой обильной пищи для наблюдений, как в Париже.
Еще год или два подробных исследований — и они воротятся в Петербург, издадут том или два статистических таблиц и, чего доброго, получат премию и будут избраны в де-сиянс академию.
Но, сверх того, большинство из нас
ещё помнит золотые времена, когда по
всей Руси, из края в край, раздавалось: эй, Иван, платок носовой! Эй, Прохор, трубку! — и хотя, в течение последних двадцати лет, можно бы, кажется, уж сродниться с мыслью, что сапоги приходится надевать самолично, а все-таки эта перспектива приводит нас в смущение и порождает в наших сердцах ропот. Единственный ропот, который,
не будучи предусмотрен в регламентах, пользуется привилегией: роптать дозволяется.
Неточные совпадения
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою
не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что и на свете
еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого
еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и
все помутилось.
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так
все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его бывают на Антона, и уж, кажись,
всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему
еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин
не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а
не то, мол, барин сердится. Стой,
еще письмо
не готово.
Анна Андреевна. Ну вот, уж целый час дожидаемся, а
все ты с своим глупым жеманством: совершенно оделась, нет,
еще нужно копаться… Было бы
не слушать ее вовсе. Экая досада! как нарочно, ни души! как будто бы вымерло
все.