Неточные совпадения
Допустим, что это было самообольщение, но ведь вопрос не в том, правильно
или неправильно смотрит человек на дело своей жизни, а в том, есть
ли у него хоть какое-нибудь дело, около которого он может держаться.
Действительно
ли звучит в нем ирония,
или это только так, избыток веселонравия, который сам собой просится наружу?
Но затем все-таки следует вопрос: откуда эта затея явилась? составляет
ли она плод предварительной жизненной подготовки
или, по крайней мере, хотя теоретически сложившегося убеждения?
И отчего не можем? оттого
ли, что природа обошла нас своею благосклонностью,
или оттого, что откупа уничтожены, и вследствие того подешевела водка?
Можно
ли назвать власть вооруженною, если, для достижения ее, необходимо ехать за тридцать, за сорок верст, но и тут трепетать, что попадешь не туда, куда надлежит,
или же что власть взглянет на все сие иронически,
или отзовется неимением средств и указаний?
С тою же целью, повсеместно, по мере возникновения наук, учреждаются отделения центральной де сиянс академии, а так как ныне едва
ли можно встретить даже один уезд, где бы хотя о причинах частых градобитий не рассуждали, то надо прямо сказать, что отделения сии
или, лучше сказать, малые сии де сиянс академии разом во всех уездах без исключения объявятся.
— Да опомнись ты! чего тебе от меня еще нужно! Сколько ты денег высосал! сколько винища одного вылакал! На-тко с чем еще пристал: Аннушку ему предоставь! Ну, ты умный человек! ну, скажи же ты мне, как я могу его принудить уступить тебе Аннушку? Умный
ли ты человек
или нет?
— И кто же бы на моем месте не сделал этого! — бормотал он, — кто бы свое упустил! Хоть бы эта самая Машка
или Дашка — ну, разве они не воспользовались бы? А ведь они, по настоящему-то, даже и сказать не могут, зачем им деньги нужны! Вот мне, например… ну, я… что бы, например… ну, пятьдесят бы стипендий пожертвовал… Театр там"Буфф", что
ли… тьфу! А им на что? Так, жадность одна!
—
Или опять этот подоходный налог! — продолжал Прокоп, — с чего только бесятся! с жиру, что
ли? Держи карман — жирны!
Несмотря на будничный исход, разговор этот произвел на меня возбуждающее действие. Что, в самом деле, кроется в этом самообкладывании? подкоп
ли какой-нибудь
или только внезапный наплыв чувств?
И что это за банда такая?! настоящая
ли разбойничья,
или так, вроде оффенбаховской, при которой Менандр разыгрывает роль Фальзакаппы?!
О, Менандр! что же таится в душе твоей? что кроется в этом тихо дремлющем заливе, в котором так весело смотрится"наш екатеринославский корреспондент"? Снятся
ли ей сны о подкопах,
или просто закипает неясный наплыв неясных чувств? О, Менандр!!
И посмотрите, с какою серьезностью какой-нибудь мудрый Натан воробьиного царства произносит свои:"Позволительно думать, что возбуждение подобных вопросов едва
ли своевременно",
или:"По нашему мнению, это не совсем так"!
Внутренне Никодиму было решительно все равно, стоят
ли будочники при будках,
или же они расставлены по перекресткам улиц; поэтому он мог смело и не расходуя своих убеждений доказывать, раз, что полезно, чтобы будочники находились при будках, и два, что еще полезнее, если они расставлены по перекресткам.
А не удрать
ли на тоню
или на острова? — мелькнуло у меня в голове.
Что это за люди? — спрашивал я себя: просто
ли глупцы, давшие друг другу слово ни под каким видом не сознаваться в этом?
или это переодетые принцы, которым правила этикета не позволяют ни улыбаться не вовремя, ни поговорить по душе с человеком, не посвященным в тайны пенкоснимательской абракадабры?
или, наконец, это банда оффенбаховских разбойников, давшая клятву накидываться и скалить зубы на всех, кто к ней не принадлежит?
— А я калоши искал, да, кажется, и заснул. Боже! четвертый час! А мне еще нужно дописать статью"О типе древней русской солоницы"! Менандр Семеныч! а когда же вы напечатаете мою статью:"К вопросу о том: макали
ли русские цари в соль пальцами
или доставали оную посредством ножей"?
Было
ли тут насильство,
или же измельчание произошло вследствие непростительного самопроизвольного неряшества?
Была
ли попытка оградить литературную самостоятельность от случайностей,
или, по малой мере, обеспечить писателя на случай вынужденного бездействия?
Я с минуту колебался, но времени впереди было так много, времени ничем не занятого, вполне пустопорожнего… Оказывалось решительно все равно, чем ни наполнить его: отданием
ли последнего долга застрелившемуся холостым выстрелом генералу
или бесцельным шаганием по петербургским тротуарам, захаживанием в кондитерские, чтением пенкоснимательных передовых статей, рассматриванием проектов об упразднении и посещением различного рода публицистических раутов. В самом деле, не рискнуть
ли на Смоленское?
— Не за штатом, а просто ни при чем. Ну, скажи на милость, кабы у тебя свое дело было, ну, пошел
ли бы ты генерала хоронить?
Или опять эти Минералы, — ну, поехал
ли бы ты за семь верст киселя есть, кабы у тебя свой интерес под руками был?
Потом пошли расспросы: можно
ли иметь на месте порядочную говядину (un roastbeef, par exemple! [ростбиф, например!]), как следует поступить относительно вина, а также представляется
ли возможность приобрести такого повара, который мог бы удовлетворить требованиям вкуса более
или менее изысканного.
Тут все зависит от того, сохранил
ли иностранный гость благодарное воспоминание о нашем гостеприимстве
или не сохранил.
И вот опять выступает на сцену красноречие цифр, опять является возможность аттестации и соединенных с нею опасений, сохранил
ли иностранный гость благодарное воспоминание о. нашем гостеприимстве
или не сохранил?
— Еще бы! Ну, разумеется, экстренный train [поезд.] на наш счет; в Москве каждому гостю нумер в гостинице и извозчик; первый день — к Иверской, оттуда на политехническую выставку, а обедать к Турину; второй день — обедня у Василия Блаженного и обед у Тестова; третий день — осмотр Грановитой палаты и обед в Новотроицком. А потом экстренный train к Троице, в Хотьков… Пение-то какое, мой друг! Покойница тетенька недаром говаривала: уж и не знаю, говорит, на земле
ли я
или на небесах! Надо им все это показать!
— Ты одно то подумай: здешние
ли поросята
или московские!
Вспомните, господа, что членами комиссии могут быть люди семейные, для которых далеко не безразлично, платить
ли за порцию восемь гривен
или тридцать копеек.
Говорил я
или не говорил? Говорил
ли я, что следует очистить бельэтаж Михайловского театра от этих дам? Говорил
ли я о пользе оспопрививания? Кто ж это знает? Может быть, и действительно говорил! Все это как-то странно перемешалось в моей голове, так что я решительно перестал различать ту грань, на которой кончается простой разговор и начинается разговор опасный. Поэтому я решился на все махнуть рукой и сознаться.
Одно опасно: наврешь. Но и тут есть фортель. Не знаешь — ну, обойди, помолчи, проглоти, скажи скороговоркой."Некоторые полагают","другие утверждают","существует мнение, едва
ли, впрочем, правильное" —
или"по-видимому, довольно правильное" — да мало
ли еще какие обороты речи можно изыскать! Кому охота справляться, точно
ли"существует мнение", что оспопрививание было известно задолго до рождества Христова? Ну, было известно — и Христос с ним!
Вместо того чтоб бормотать на тему, правильно
или неправильно поступает огородник, разводя при огороде козлов (ведь это даже за насмешку принять можно! можно подумать, что и"огороды"и"козлы"тут только для прилику, настоящее же заглавие статьи таково:"правильно
ли поступает администратор, разводя в своем ведомстве либералов?") — не лучше
ли прямо обсудить вопрос: отчего стремления, вполне естественные в теории, на практике оказываются далеко не столь естественными? что тут составляет мираж: самые
ли стремления
или та практика, которая извращает их?..
Это неисповедимейшая из всех тайн современности, в которых ненависти и любви так хитро переплелись между собой, что сам Менандр, со всем собором пенкоснимателей, конечно, не разрешил бы, любовь
ли тут породила ненависть,
или ненависть породила любовь!
На одном конце стола приютился Александр Иваныч Хлестаков и, умильно посматривая на Рифку Зальцфиш, поместившуюся на другом конце, обдумывал, что выгоднее: перейти
ли в жидовскую веру
или потурчиться?
Но меня останавливает одно обстоятельство: не будет
ли это слишком легкомысленно с моей стороны? не докажу
ли я своим бесконечным веселонравием
или своей бесконечной пугливостью, что я не совсем умен, и ничего больше?
Ведь ежели я стану смеяться
или пугать просто: как, дескать, оно смешно
или омерзительно! — это, быть может, покажется несколько глупым; а ежели я захочу смеяться
или пугать вплотную, то не найдусь
ли я вынужденным прежде всего подвергнуть осмеянию самые причины, породившие те факты, которые возбуждают во мне смех
или ужас?
Таким образом, оказывается, что все стоящее до известной степени выше ординарного уровня жизни, все представляющее собой выражение идеала в каком бы то ни было смысле: в смысле
ли будущего
или в смысле прошедшего — все это становится заповедною областью, недоступною ни для воздействия публицистики, ни для художественного воспроизведения.
Уничтожение крепостного права, сделавшись совершившимся фактом, открыло перед нами новые перспективы, и была одна минута, когда едва
ли нашелся бы хоть один член русской интеллигенции, который не сознавал бы для себя ясными (
или, по крайней мере, не притворился бы ясно сознающим) все логические последствия этого факта.
Была бы Эвридика, а там, вышла
ли она рылом
или не вышла, — это для него несущественно.
"Хищник", свежуя своего ближнего, делает это потому, что уж такая ему вышла линия; но он все-таки знает, что ближнему его больно. Пенкосниматель свежует своего ближнего и не задается даже мыслью, больно
ли ему
или не больно.
Неточные совпадения
Городничий. Тем лучше: молодого скорее пронюхаешь. Беда, если старый черт, а молодой весь наверху. Вы, господа, приготовляйтесь по своей части, а я отправлюсь сам
или вот хоть с Петром Ивановичем, приватно, для прогулки, наведаться, не терпят
ли проезжающие неприятностей. Эй, Свистунов!
Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя
ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать: не содержится
ли нем какого-нибудь донесения
или просто переписки.
Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите
ли, что, даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи боже ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..» Наградит
ли оно
или нет — конечно, в его воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце.
Стародум. Как! А разве тот счастлив, кто счастлив один? Знай, что, как бы он знатен ни был, душа его прямого удовольствия не вкушает. Вообрази себе человека, который бы всю свою знатность устремил на то только, чтоб ему одному было хорошо, который бы и достиг уже до того, чтоб самому ему ничего желать не оставалось. Ведь тогда вся душа его занялась бы одним чувством, одною боязнию: рано
или поздно сверзиться. Скажи ж, мой друг, счастлив
ли тот, кому нечего желать, а лишь есть чего бояться?
Уподобив себя вечным должникам, находящимся во власти вечных кредиторов, они рассудили, что на свете бывают всякие кредиторы: и разумные и неразумные. Разумный кредитор помогает должнику выйти из стесненных обстоятельств и в вознаграждение за свою разумность получает свой долг. Неразумный кредитор сажает должника в острог
или непрерывно сечет его и в вознаграждение не получает ничего. Рассудив таким образом, глуповцы стали ждать, не сделаются
ли все кредиторы разумными? И ждут до сего дня.