Неточные совпадения
Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный
или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка
ли движения
или воздуха, а может быть, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.
— Ты никогда ничего не знаешь. Там, в корзине, посмотри!
Или не завалилось
ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор непочинена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь!
— Дался вам этот Екатерингоф, право! — с досадой отозвался Обломов. — Не сидится вам здесь? Холодно, что
ли, в комнате,
или пахнет нехорошо, что вы так и смотрите вон?
Работы, что
ли,
или сбыта в нашей стороне нет?
Он очень неловок: станет
ли отворять ворота
или двери, отворяет одну половинку, другая затворяется, побежит к той, эта затворяется.
Не дай Бог, когда Захар воспламенится усердием угодить барину и вздумает все убрать, вычистить, установить, живо, разом привести в порядок! Бедам и убыткам не бывает конца: едва
ли неприятельский солдат, ворвавшись в дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, паденье разных вещей, битье посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, что надо было его выгнать из комнаты,
или он сам уходил с бранью и с проклятиями.
— Ну вот, шутка! — говорил Илья Ильич. — А как дико жить сначала на новой квартире! Скоро
ли привыкнешь? Да я ночей пять не усну на новом месте; меня тоска загрызет, как встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив,
или вон ежели из окна не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне и скучно… Видишь
ли ты там теперь, до чего доводил барина — а? — спросил с упреком Илья Ильич.
Он вникал в глубину этого сравнения и разбирал, что такое другие и что он сам, в какой степени возможна и справедлива эта параллель и как тяжела обида, нанесенная ему Захаром; наконец, сознательно
ли оскорбил его Захар, то есть убежден
ли он был, что Илья Ильич все равно, что «другой»,
или так это сорвалось у него с языка, без участия головы.
Бог знает, удовольствовался
ли бы поэт
или мечтатель природой мирного уголка. Эти господа, как известно, любят засматриваться на луну да слушать щелканье соловьев. Любят они луну-кокетку, которая бы наряжалась в палевые облака да сквозила таинственно через ветви дерев
или сыпала снопы серебряных лучей в глаза своим поклонникам.
Из людской слышалось шипенье веретена да тихий, тоненький голос бабы: трудно было распознать, плачет
ли она
или импровизирует заунывную песню без слов.
И жена его сильно занята: она часа три толкует с Аверкой, портным, как из мужниной фуфайки перешить Илюше курточку, сама рисует мелом и наблюдает, чтоб Аверка не украл сукна; потом перейдет в девичью, задаст каждой девке, сколько сплести в день кружев; потом позовет с собой Настасью Ивановну,
или Степаниду Агаповну,
или другую из своей свиты погулять по саду с практической целью: посмотреть, как наливается яблоко, не упало
ли вчерашнее, которое уж созрело; там привить, там подрезать и т. п.
На кухню посылались беспрестанно то Настасья Петровна, то Степанида Ивановна напомнить о том, прибавить это
или отменить то, отнести сахару, меду, вина для кушанья и посмотреть, все
ли положит повар, что отпущено.
Заходила
ли речь о мертвецах, поднимающихся в полночь из могил,
или о жертвах, томящихся в неволе у чудовища,
или о медведе с деревянной ногой, который идет по селам и деревням отыскивать отрубленную у него натуральную ногу, — волосы ребенка трещали на голове от ужаса; детское воображение то застывало, то кипело; он испытывал мучительный, сладко болезненный процесс; нервы напрягались, как струны.
В Обломовке верили всему: и оборотням и мертвецам. Расскажут
ли им, что копна сена разгуливала по полю, — они не задумаются и поверят; пропустит
ли кто-нибудь слух, что вот это не баран, а что-то другое,
или что такая-то Марфа
или Степанида — ведьма, они будут бояться и барана и Марфы: им и в голову не придет спросить, отчего баран стал не бараном, а Марфа сделалась ведьмой, да еще накинутся и на того, кто бы вздумал усомниться в этом, — так сильна вера в чудесное в Обломовке!
Ему представлялись даже знакомые лица и мины их при разных обрядах, их заботливость и суета. Дайте им какое хотите щекотливое сватовство, какую хотите торжественную свадьбу
или именины — справят по всем правилам, без малейшего упущения. Кого где посадить, что и как подать, кому с кем ехать в церемонии, примету
ли соблюсти — во всем этом никто никогда не делал ни малейшей ошибки в Обломовке.
Старик Обломов всякий раз, как увидит их из окошка, так и озаботится мыслью о поправке: призовет плотника, начнет совещаться, как лучше сделать, новую
ли галерею выстроить
или сломать и остатки; потом отпустит его домой, сказав: «Поди себе, а я подумаю».
Как, дескать, можно запускать
или оставлять то и другое? Надо сейчас принять меры. И говорят только о том, как бы починить мостик, что
ли, через канаву
или огородить в одном месте сад, чтоб скотина не портила деревьев, потому что часть плетня в одном месте совсем лежала на земле.
Ведь случайности, хоть бы и выгоды какие-нибудь, беспокойны: они требуют хлопот, забот, беготни, не посиди на месте, торгуй
или пиши, — словом, поворачивайся, шутка
ли!
Если сон был страшный — все задумывались, боялись не шутя; если пророческий — все непритворно радовались
или печалились, смотря по тому, горестное
или утешительное снилось во сне. Требовал
ли сон соблюдения какой-нибудь приметы, тотчас для этого принимались деятельные меры.
— Давно не читал книги, — скажет он
или иногда изменит фразу: — Дай-ка, почитаю книгу, — скажет
или просто, мимоходом, случайно увидит доставшуюся ему после брата небольшую кучку книг и вынет, не выбирая, что попадется. Голиков
ли попадется ему, Новейший
ли Сонник, Хераскова Россияда,
или трагедия Сумарокова,
или, наконец, третьегодичные ведомости — он все читает с равным удовольствием, приговаривая по временам...
Побежит
ли он с лестницы
или по двору, вдруг вслед ему раздастся в десять отчаянных голосов: «Ах, ах! Поддержите, остановите! Упадет, расшибется… стой, стой!»
Задумает
ли он выскочить зимой в сени
или отворить форточку, — опять крики: «Ай, куда? Как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй: убьешься, простудишься…»
Нужно
ли прибавлять, что сам он шел к своей цели, отважно шагая через все преграды, и разве только тогда отказывался от задачи, когда на пути его возникала стена
или отверзалась непроходимая бездна.
Захар все такой же: те же огромные бакенбарды, небритая борода, тот же серый жилет и прореха на сюртуке, но он женат на Анисье, вследствие
ли разрыва с кумой
или так, по убеждению, что человек должен быть женат; он женился и вопреки пословице не переменился.
«Дернуло меня брякнуть!» — думал он и даже не спрашивал себя, в самом
ли деле у него вырвалась истина
или это только было мгновенным действием музыки на нервы.
Ольга затруднялась только тем, как она встретится с ним, как пройдет это событие: молчанием
ли, как будто ничего не было,
или надо сказать ему что-нибудь?
Одет был в последнем вкусе и в петлице фрака носил много ленточек. Ездил всегда в карете и чрезвычайно берег лошадей: садясь в экипаж, он прежде обойдет кругом его, осмотрит сбрую, даже копыта лошадей, а иногда вынет белый платок и потрет по плечу
или хребту лошадей, чтоб посмотреть, хорошо
ли они вычищены.
И в чем проявлялись эти желания? В выборе платья, в прическе, в том, например, поехать
ли во французский театр
или в оперу.
Отношения эти были так бесцветны, что нельзя было никак решить, есть
ли в характере тетки какие-нибудь притязания на послушание Ольги, на ее особенную нежность,
или есть
ли в характере Ольги послушание к тетке и особенная к ней нежность.
Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она в первый раз пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать
ли на спине и смотреть в стену, сидит
ли у него Алексеев
или он сам сидит у Ивана Герасимовича, в те дни, когда он не ждал никого и ничего ни от дня, ни от ночи.
Теперь и день и ночь, всякий час утра и вечера принимал свой образ и был
или исполнен радужного сияния,
или бесцветен и сумрачен, смотря по тому, наполнялся
ли этот час присутствием Ольги
или протекал без нее и, следовательно, протекал вяло и скучно.
Обломову нужды, в сущности, не было, являлась
ли Ольга Корделией и осталась
ли бы верна этому образу
или пошла бы новой тропой и преобразилась в другое видение, лишь бы она являлась в тех же красках и лучах, в каких она жила в его сердце, лишь бы ему было хорошо.
Это уже не вопрос о том, ошибкой
или нет полюбила она его, Обломова, а не ошибка
ли вся их любовь, эти свидания в лесу, наедине, иногда поздно вечером?
Захар, по обыкновению, колебля подносом, неловко подходил к столу с кофе и кренделями. Сзади Захара, по обыкновению, высовывалась до половины из двери Анисья, приглядывая, донесет
ли Захар чашки до стола, и тотчас, без шума, пряталась, если Захар ставил поднос благополучно на стол,
или стремительно подскакивала к нему, если с подноса падала одна вещь, чтоб удержать остальные. Причем Захар разразится бранью сначала на вещи, потом на жену и замахнется локтем ей в грудь.
Братец вошел на цыпочках и отвечал троекратным поклоном на приветствие Обломова. Вицмундир на нем был застегнут на все пуговицы, так что нельзя было узнать, есть
ли на нем белье
или нет; галстук завязан простым узлом, и концы спрятаны вниз.
И Анисья, в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как на рынке одним взглядом и много-много прикосновением пальца безошибочно решает, сколько курице месяцев от роду, давно
ли уснула рыба, когда сорвана с гряд петрушка
или салат, — она с удивлением и почтительною боязнью возвела на нее глаза и решила, что она, Анисья, миновала свое назначение, что поприще ее — не кухня Обломова, где торопливость ее, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность движений устремлена только на то, чтоб подхватить на лету уроненную Захаром тарелку
или стакан, и где опытность ее и тонкость соображений подавляются мрачною завистью и грубым высокомерием мужа.
Иногда придет к нему Маша, хозяйская девочка, от маменьки, сказать, что грузди
или рыжики продают: не велит
ли он взять кадочку для себя,
или зазовет он к себе Ваню, ее сына, спрашивает, что он выучил, заставит прочесть
или написать и посмотрит, хорошо
ли он пишет и читает.
Сколько соображений — все для Обломова! Сколько раз загорались два пятна у ней на щеках! Сколько раз она тронет то тот, то другой клавиш, чтоб узнать, не слишком
ли высоко настроено фортепьяно,
или переложит ноты с одного места на другое! И вдруг нет его! Что это значит?
— Послушайте, — повторил он расстановисто, почти шепотом, — я не знаю, что такое барщина, что такое сельский труд, что значит бедный мужик, что богатый; не знаю, что значит четверть ржи
или овса, что она стоит, в каком месяце и что сеют и жнут, как и когда продают; не знаю, богат
ли я
или беден, буду
ли я через год сыт
или буду нищий — я ничего не знаю! — заключил он с унынием, выпустив борты вицмундира и отступая от Ивана Матвеевича, — следовательно, говорите и советуйте мне, как ребенку…
Готовится
ли его любимое блюдо, она смотрит на кастрюлю, поднимет крышку, понюхает, отведает, потом схватит кастрюлю сама и держит на огне. Трет
ли миндаль
или толчет что-нибудь для него, так трет и толчет с таким огнем, с такой силой, что ее бросит в пот.
И главное, все это делалось покойно: не было у него ни опухоли у сердца, ни разу он не волновался тревогой о том, увидит
ли он хозяйку
или нет, что она подумает, что сказать ей, как отвечать на ее вопрос, как она взглянет, — ничего, ничего.
Знай он это, он бы узнал если не ту тайну, любит
ли она его
или нет, так, по крайней мере, узнал бы, отчего так мудрено стало разгадать, что делается с ней.
Чуть он пошевелится, напомнит о себе, скажет слово, она испугается, иногда вскрикнет: явно, что забыла, тут
ли он
или далеко, просто — есть
ли он на свете.
— Любит
ли она
или нет? — говорил он с мучительным волнением, почти до кровавого пота, чуть не до слез.
Я не знаю, виновата
ли я
или нет, стыдиться
ли мне прошедшего, жалеть
ли о нем, надеяться
ли на будущее
или отчаиваться…
В закладе жемчуга, серебра он вполовину, смутно прочел тайну жертв и только не мог решить, приносились
ли они чистою преданностью
или в надежде каких-нибудь будущих благ.
Он не знал, печалиться
ли ему
или радоваться за Илью. Открылось явно, что он не должен ей, что этот долг есть какая-то мошенническая проделка ее братца, но зато открывалось многое другое… Что значат эти заклады серебра, жемчугу?
«Не правы
ли они? Может быть, в самом деле больше ничего не нужно», — с недоверчивостью к себе думал он, глядя, как одни быстро проходят любовь как азбуку супружества
или как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и — скорей за дело!
Он с боязнью задумывался, достанет
ли у ней воли и сил… и торопливо помогал ей покорять себе скорее жизнь, выработать запас мужества на битву с жизнью, — теперь именно, пока они оба молоды и сильны, пока жизнь щадила их
или удары ее не казались тяжелы, пока горе тонуло в любви.
— Ничего не узнали бы, кроме того, что мы уже знаем: жив, здоров, на той же квартире — это я и без приятелей знаю. А что с ним, как он переносит свою жизнь, умер
ли он нравственно
или еще тлеет искра жизни — этого посторонний не узнает…