Неточные совпадения
Как
послушаю я этих нынешних-то, как они и про экономию-то, и про благо-то общее начнут толковать, инда злость под сердце подступает.
Тот сгоряча говорит «слушаю-с», да потом и приходит ко
мне:"Что, говорит,
я стану делать?"Ну,
я и посоветовал на первый раз вытребовать ревизские сказки [27] из всех уездных казначейств.
Но княжна, очевидно,
меня не
слушает.
—
Мне, однако ж, было бы приятно
послушать тебя.
— А чего врать! ты
слушай, голова! намеднись ехал
я ночью в троечных с барином, только и вздремнул маленько, а лошади-то и пошли шагом.
Налетов (не
слушая его и все более и более разгорячаясь). Наконец, это дело
мне денег стоило!
Я это докажу! Что ж, в самом деле, разве уж правосудия добиться нельзя!.. Это, наконец, гнусно!
я жаловаться буду,
я дворянин!
«Ну, говорит, мы теперича пьяни; давай, говорит, теперича реку шинпанским поить!»
Я было ему в ноги: «За что ж: мол, над моим добром наругаться хочешь, ваше благородие? помилосердуй!» И
слушать не хочет… «Давай, кричит, шинпанского! дюжину! мало дюжины, цельный ящик давай! а не то, говорит, сейчас все твои плоты законфескую, и пойдешь ты в Сибирь гусей пасти!» Делать-то нечего: велел
я принести ящик, так он позвал, антихрист, рабочих, да и велел им вило-то в реку бросить.
От них, говорит, и правительству тень; оно, вишь, их, бездельников, поит-кормит, а они только мерзости тут делают!"И знаете, все этак-то горячо да азартно покрикивает, а
мне, пожалуй, и любо такие речи
слушать, потому что оно хоша не то чтоб совсем невтерпеж, а это точно, что маленько двусмыслия во всех этих полицейских имеется.
Уж куда как они все не любят, как им в чем ни есть перечить станешь:"Ты, мол, скотина, так ты и
слушай, покелева
я там разговаривать буду".
Нет сомнения, что
я не люблю этих сходов; нет сомнения, что там только руками махают, а говорят так грубо и непонятно, что даже неприятно
слушать.
— Другое дело вот мы, грешные, — продолжал он, не
слушая меня, — в нас осталась натура первобытная, неиспорченная, в нас кипит, сударь, этот непочатой ключ жизни, в нас новое слово зреет… Так каким же ты образом этакую-то широкую натуру хочешь втянуть в свои мизерные, зачерствевшие формы? ведь это, брат, значит желать протащить канат в игольное ушко! Ну, само собою разумеется, или ушко прорвет, или канат не влезет!
— А странный народ эти чиновники! — продолжал он, снова обращаясь ко
мне, — намедни приехал ко
мне наш исправник. Стал
я с ним говорить… вот как с вами.
Слушал он
меня,
слушал, и все не отвечает ни слова. Подали водки; он выпил; закусил и опять выпил, и вдруг его озарило наитие:"Какой, говорит, вы умный человек, Владимир Константиныч! отчего бы вам не служить?"Вот и вы, как выпьете, может быть, тот же вопрос сделаете.
— Ничего
я об этом, ваше благородие, объяснить не могу… Это точно, что они перед тем, как из лодки им выпрыгнуть, обратились к товарищу:"Свяжи
мне, говорит, Трофимушка, руки!"А
я еще в ту пору и говорю им:"Христос, мол, с вами, Аггей Федотыч, что вы над собой задумываете?"Ну, а они не
послушали:"Цыц, говорит, собака!"Что ж-с, известно, их дело хозяйское: нам им перечить разве возможно!
— А вор, батюшка, говорит: и знать не знаю, ведать не ведаю; это, говорит, он сам коровушку-то свел да на
меня, мол, брешет-ну!
Я ему говорю: Тимофей, мол, Саввич, бога, мол, ты не боишься, когда
я коровушку свел? А становой-ет, ваше благородие, заместо того-то, чтобы
меня, знашь,
слушать, поглядел только на
меня да головой словно замотал."Нет, говорит, как посмотрю
я на тебя, так точно, что ты корову-то украл!"Вот и сижу с этих пор в остроге. А на что бы
я ее украл? Не видал
я, что ли, коровы-то!
Встретила
меня сама мать игуменья, встретила с честью, под образа посадила:"Побеседуем", — говорит. Женщина она была из себя высокая, сановитая и взгляд имела суровый: что мудреного, что она мужикам за генеральскую дочь почудилась? Начал
я с ней говорить, что не дело она заводит, стал Асафа-старика поминать. Только
слушала она
меня,
слушала, дала все выговорить, да словно головой потом покачала.
— Как же, сударь, по-церковному-то все уж умели, а были и такие начетчицы, что
послушать, бывало, любо;
я вот и сама смолоду-то куда востра на грамоту была… Господа тоже большие к нам в скиты посмотреть на наш обиход езживали.
— Вы ее, ваше благородие, не
слушайте, — обратился он ко
мне, — она все врет… А ты расскажи-ка про Варсонофью-то, как ты ее ублажала!
— Слушаю-с, — отвечаю
я обыкновенно на такое отеческое наставление, и все-таки не могу отстать от несчастной привычки симпатизировать…
Чувство умиления, с которым
я слушал Гришу, не могло долго продолжаться, во-первых, потому, что любопытство мое было насыщено, а во-вторых, потому, что я отсидел себе ноги, сидя на одном месте, и мне хотелось присоединиться к общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то взял меня за руку и шепотом сказал: «Чья это рука?» В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и голосу, который шептал мне над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку.
Неточные совпадения
Он
слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо
мне мешать // Его минутному блаженству; // И без
меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила
слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за
мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады
слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со
мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не
слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (
слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»