Неточные совпадения
— Послушай-ка, Хорь, — говорил
я ему, — отчего ты не откупишься от своего барина?
Я с удовольствием
слушал их и наблюдал за ними.
Призовет, бывало,
меня: «Туман, говорит,
мне к завтрашнему числу живых стерлядей требуется: прикажи достать, слышишь?» — «
Слушаю, ваше сиятельство».
«
Я вам скажу, почему
мне не хочется умереть,
я вам скажу,
я вам скажу… теперь мы одни; только вы, пожалуйста, никому…
послушайте…»
Я нагнулся; придвинула она губы к самому моему уху, волосами щеку мою трогает, — признаюсь, у
меня самого кругом пошла голова, — и начала шептать…
«Что с вами?» — «Доктор, ведь
я умру?» — «Помилуй Бог!» — «Нет, доктор, нет, пожалуйста, не говорите
мне, что
я буду жива… не говорите… если б вы знали…
послушайте, ради Бога не скрывайте от
меня моего положения! — а сама так скоро дышит.
— Если
я буду знать наверное, что
я умереть должна…
я вам тогда все скажу, все!» — «Александра Андреевна, помилуйте!» — «
Послушайте, ведь
я не спала нисколько,
я давно на вас гляжу… ради Бога…
я вам верю, вы человек добрый, вы честный человек, заклинаю вас всем, что есть святого на свете, — скажите
мне правду!
— Нет, не после, а теперь, — продолжал старик… — Тебе,
я знаю, при господине помещике совестно: тем лучше — казнись. Изволь, изволь-ка говорить… Мы
послушаем.
— Нет,
я вам что, братцы, расскажу, — заговорил Костя тонким голоском, — послушайте-ка, намеднись что тятя при
мне рассказывал.
Я объяснил ему, в чем было дело; он
слушал меня, не спуская с
меня своих медленно моргавших глаз.
—
Послушай, старик, — заговорил
я, коснувшись до его плеча, — сделай одолжение, помоги.
— Очень нужно
мне…
Слушай, Николай Еремеев, — заговорил Павел с отчаянием, — в последний раз тебя прошу… вынудил ты
меня — невтерпеж
мне становится. Оставь нас в покое, понимаешь? а то, ей-богу, несдобровать кому-нибудь из нас,
я тебе говорю.
— Удивительное дело, — заметила она
мне однажды, — какие нынче всё песни сочиняют, отчаянные какие-то; в мое время иначе сочиняли: и печальные песни были, а все приятно было
слушать… Например...
Помнится,
я видел однажды, вечером, во время отлива, на плоском песчаном берегу моря, грозно и тяжко шумевшего вдали, большую белую чайку: она сидела неподвижно, подставив шелковистую грудь алому сиянью зари, и только изредка медленно расширяла свои длинные крылья навстречу знакомому морю, навстречу низкому, багровому солнцу:
я вспомнил о ней,
слушая Якова.
Я сидел и глядел кругом, и
слушал.
— Однако, — прибавил он, подумав немного, —
я, кажется, обещал вам рассказать, каким образом
я женился.
Слушайте же. Во-первых, доложу вам, что жены моей уже более на свете не имеется, во-вторых… а во-вторых,
я вижу, что
мне придется рассказать вам мою молодость, а то вы ничего не поймете… Ведь вам не хочется спать?
А
я сидел, сидел,
слушал,
слушал, глядел, сердце у
меня расширялось, и
мне опять казалось, что
я любил.
— Тс… тс… — прошептал он и, словно извиняясь и кланяясь в направлении кантагрюхинского голоса, почтительно промолвил: — Слушаю-с, слушаю-с, извините-с… Ему позволительно спать, ему следует спать, — продолжал он снова шепотом, — ему должно набраться новых сил, ну хоть бы для того, чтоб с тем же удовольствием покушать завтра. Мы не имеем права его беспокоить. Притом же
я, кажется, вам все сказал, что хотел; вероятно, и вам хочется спать. Желаю вам доброй ночи.
Не вытерпела
я, встала и вышла на крыльцо его
послушать.
— Ну, зимою, конечно,
мне хуже: потому — темно; свечку зажечь жалко, да и к чему?
Я хоть грамоте знаю и читать завсегда охоча была, но что читать? Книг здесь нет никаких, да хоть бы и были, как
я буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей
мне, для рассеянности, принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть и темно, а все
слушать есть что: сверчок затрещит али мышь где скрестись станет. Вот тут-то хорошо: не думать!
—
Послушай, Лукерья, — начал
я наконец. —
Послушай, какое
я тебе предложение сделаю. Хочешь,
я распоряжусь: тебя в больницу перевезут, в хорошую городскую больницу? Кто знает, быть может, тебя еще вылечат? Во всяком случае, ты одна не будешь…
Чувство умиления, с которым
я слушал Гришу, не могло долго продолжаться, во-первых, потому, что любопытство мое было насыщено, а во-вторых, потому, что я отсидел себе ноги, сидя на одном месте, и мне хотелось присоединиться к общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то взял меня за руку и шепотом сказал: «Чья это рука?» В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и голосу, который шептал мне над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку.
Неточные совпадения
Он
слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо
мне мешать // Его минутному блаженству; // И без
меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила
слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за
мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады
слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со
мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не
слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (
слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»