Неточные совпадения
Да только засвистал свою любимую „При дороженьке стояла“, а как
был чувствителен и не
мог эту песню без слез слышать, то и прослезился немного. После я узнал,
что он и впрямь велел сотским тело-то на время в овраг куда-то спрятать.
Ну, конечно-с, тут разговаривать нечего: хочь и ругнул его тесть,
может и чести коснулся, а деньги все-таки отдал. На другой же день Иван Петрович, как ни в
чем не бывало. И долго от нас таился, да уж после, за пуншиком, всю историю рассказал, как она
была.
— А я, ваше благородие, с малолетствия по своей охоте суету мирскую оставил и странником нарекаюсь; отец у меня царь небесный, мать — сыра земля; скитался я в лесах дремучих со зверьми дикиими, в пустынях жил со львы лютыими; слеп
был и прозрел, нем — и возглаголал. А более ничего вашему благородию объяснить не
могу, по той причине,
что сам об себе сведений никаких не имею.
Через неделю, глядь,
что ни на
есть к первому кожевенному заводчику с обыском: „Кожи-то, мол, у тебя краденые“. Краденые не краденые, однако откуда взялись и у кого купил, заводчик объясниться не
мог.
На этом самом месте и разбудил меня Алексеев, а то бы,
может, и бог знает
что со мной
было!
— Помню, господин Желваков!
будем,
будем, господин Желваков! Кшецынский! и ты, братец,
можешь с нами! Смотри же, не ударь лицом в грязь: я люблю, чтоб у меня веселились… Ну,
что новенького в городе? Как поживают пожарные лошадки?
Живоглотом он прозван по той причине,
что,
будучи еще в детстве и обуреваемый голодом, которого требованиям не всегда
мог удовлетворить его родитель, находившийся при земском суде сторожем, нередко блуждал по берегу реки и вылавливал в ней мелкую рыбешку, которую и проглатывал живьем, твердо надеясь на помощь божию и на чрезвычайную крепость своего желудка, в котором, по собственному его сознанию, камни жерновые всякий злак в один момент перемалывали.
— Но я, однако, принял свои меры! Я сказал Маремьянкину,
что знать ничего не хочу, чтоб
была отыскана голова! Это меня очень-очень огорчило! Ça ma bouleversé! [Это меня потрясло! (франц.)] Я, знаете, тружусь, забочусь… и вдруг такая неприятность! Головы найти не
могут! Да ведь где же нибудь она спрятана, эта голова! Признаюсь, я начинаю колебаться в мнении о Маремьянкине; я думал,
что он усердный, — и
что ж!
Однако все чиновники и все знакомые его убеждены,
что он
мог бы и
петь и играть, если б только захотел.
Оказывалось, например,
что «таких ручек и ножек не
может быть даже у принцессы»;
что лицо княжны показывает не более восьмнадцати лет; разобраны
были самые сокровенные совершенства ее бренного тела, мельчайшие подробности ее туалета, и везде замечено что-нибудь в похвалу благодетельницы.
Но мало-помалу и эта докучная мысль начинает беспокоить вас реже и реже; вы даже сами спешите прогнать ее, как назойливого комара, и, к полному вашему удовольствию, добровольно, как в пуховике, утопаете в болоте провинцияльной жизни, которого поверхность так зелена,
что издали, пожалуй,
может быть принята за роскошный луг.
Сверх того, и в отношении к туалету у Техоцкого не все
было в исправности, и провинности, обнаруживавшиеся по этой части,
были так очевидны,
что не
могли не броситься в глаза даже ослепленной княжне.
Юные коллежские регистраторы и канцелярские чиновники избирали его своим конфидентом в сердечных случаях, потому
что он по преимуществу
был муж совета. Хотя бури жизни и порастрепали несколько его туалет, но никто не
мог дать более полезного наставления насчет цвета штанов, который
мог бы подействовать на сердце женщины с наиболее сокрушительною силой…
Но если бы она
могла взглянуть в глаза Техоцкому, если б талия ее, которую обнимала рука милого ей канцеляриста,
была хоть на минуту одарена осязанием, она убедилась бы,
что взор его туп и безучастен, она почувствовала бы,
что рука эта не согрета внутренним огнем.
Мне кажется,
что в то время, когда она, стиснувши как-то зубы, с помощью одних своих тонких губ произносит мне приглашение пожаловать к ним в один из следующих понедельников, то смотрит на меня только как на искусного пловца, который,
быть может, отважится вытащить одну из ее утопающих в зрелости дочерей.
— Умный человек-с, — говаривал мне иногда по этому поводу крутогорский инвалидный начальник, — не
может быть злым, потому
что умный человек понятие имеет-с, а глупый человек как обозлится, так просто, без всякого резона, как индейский петух, на всех бросается.
—
Может быть, — отвечает он, — а это она хорошо сделала,
что пожелала Агриппине чистоты: опрятность никогда не мешает.
— За меня отдадут-с… У меня, Марья Матвевна, жалованье небольшое, а я и тут способы изыскиваю… стало
быть, всякий купец такому человеку дочь свою, зажмуря глаза, препоручить
может… Намеднись иду я по улице, а Сокуриха-купчиха смотрит из окна:"Вот, говорит, солидный какой мужчина идет"… так, стало
быть, ценят же!.. А за
что? не за вертопрашество-с!
— Я у него в доме
что хошь делаю! захочу, чтоб фрукт
был,
будет и фрукт… всякий расход он для меня сделать должен… И стало
быть, если я тебя и твоих семейных к Пазухину приглашаю, так ты
можешь ехать безо всякой опасности.
— Скажу, примерно, хошь про себя, — продолжал Пименыч, не отвечая писарю, — конечно, меня господь разумением выспренним не одарил, потому как я солдат и, стало
быть, даров прозорливства взять мне неоткуда, однако истину от неправды и я различить
могу… И это именно так,
что бывают на свете такие угодные богу праведники и праведницы, которые единым простым своим сердцем непроницаемые тайны проницаемыми соделывают, и в грядущее, яко в зерцало, очами бестелесными прозревают!
Вот оно, стало
быть, и выходит по-моему,
что только простое, незлокозненное сердце святыней растворяться
может!
— Так, дружище, так… Ну, однако, мы теперича на твой счет и сыти и пьяни… выходит, треба
есть нам соснуть. Я пойду, лягу в карете, а вы, мадамы, как
будет все готово,
можете легонько прийти и сесть… Только, чур, не будить меня, потому
что я спросоньев лют бываю! А ты, Иван Онуфрич, уж так и
быть, в кибитке тело свое белое маленько попротряси.
Иван Онуфрич весь синь от злости; губы его дрожат; но он сознает,
что есть-таки в мире сила, которую даже его бесспорное и неотразимое величие сломить не
может! Все он себе покорил, даже желудок усовершенствовал, а придорожного мужика покорить не
мог!
Я люблю эту бедную природу,
может быть, потому,
что, какова она ни
есть, она все-таки принадлежит мне; она сроднилась со мной, точно так же как и я сжился с ней; она лелеяла мою молодость, она
была свидетельницей первых тревог моего сердца, и с тех пор ей принадлежит лучшая часть меня самого.
—
Что ж, — сказал я, —
быть может, это и к лучшему для вас, сударыня, потому
что, судя по началу, едва ли вы
могли ожидать чего-нибудь хорошего от Федора Гаврилыча.
Забиякин (Живновскому). И представьте себе, до сих пор не
могу добиться никакого удовлетворения. Уж сколько раз обращался я к господину полицеймейстеру; наконец даже говорю ему: «
Что ж, говорю, Иван Карлыч, справедливости-то, видно, на небесах искать нужно?» (Вздыхает.) И
что же-с? он же меня, за дерзость, едва при полиции не заарестовал! Однако, согласитесь сами,
могу ли я оставить это втуне! Еще если бы честь моя не
была оскорблена, конечно, по долгу християнина, я
мог бы, я даже должен бы
был простить…
Забиякин (конфузясь). Да вы, поручик,
быть может, полагаете,
что тут…
Забиякин (улыбаясь). Должно
быть,
что не без того-с. По человечеству, знаете… А ведь прискорбно
будет, поручик, если вы, с вашими познаниями, с вашими способностями, с вашим патриотизмом — потому
что порядочный человек не
может не
быть патриотом — прискорбно
будет, если со всем этим вы не получите себе приличного места…
Забиякин. А
что вы думаете?
может быть, и в самом деле изъян… это бывает! Я помню, как-то из Пермской губернии проезжали здесь, мещанина показывали, с лишком трех аршин-с. Так вы не поверите… точный ребенок-с! до того уж, знаете, велик,
что стоять не в силах. Постоит-постоит для примеру — да и сядет: собственная это, знаете, тяжесть-то его так давит.
Разбитной.
Есть в ней, знаете, эта простота, эта мягкость манер, эта женственность, это je ne sais quoi enfin, [не знаю, наконец,
что (франц.)] которое
может принадлежать только аристократической женщине… (Воодушевляясь.) Ну, посмотрите на других наших дам… ведь это просто совестно, ведь от них чуть-чуть не коровьим маслом воняет… От этого я ни в каком больше доме не бываю, кроме дома князя… Нет, как ни говорите, чистота крови — это ничем не заменимо…
Налетов (сконфуженный). Очень рад, очень рад… Только как же это? вы говорите,
что мое дело проиграно… стало
быть, знаете… Ах, извините, мысли мои мешаются… но, воля ваша, я не
могу взять этого в толк… как же это?.. да нельзя ли как-нибудь направить дело?
Разбитной. Tout се que j'ai à vous conseiller d'abord, e'est de ne pas crier parce que les cris, voyez-vous, ça ne vous mène à rien… [Единственное,
что я
могу вам прежде всего посоветовать, это не кричать, потому
что крики, видите ли, ничем вам не помогут (франц.).]
Будете вы у Шифеля?
Забиякин. Князь, позвольте! князь! и без того я угнетен уже судьбою! и без того я, так сказать, уподобился червю, которого
может всякая хищная птица клевать… конечно, против обстоятельств спорить нельзя, потому
что и Даниил
был ввержен в ров львиный, но ведь я погибаю, князь, я погибаю!
Забиякин. Ваше сиятельство изволите говорить: полицеймейстер! Но неужели же я до такой степени незнаком с законами,
что осмелился бы утруждать вас, не обращавшись прежде с покорнейшею моею просьбой к господину полицеймейстеру! Но он не внял моему голосу, князь, он не внял голосу оскорбленной души дворянина… Я старый слуга отечества, князь; я,
может быть, несколько резок в моей откровенности, князь, а потому не имею счастия нравиться господину Кранихгартену… я не имею утонченных манер, князь…
А всему виной моя самонадеянность… Я думал, в кичливом самообольщении,
что нет той силы, которая
может сломить энергию мысли, энергию воли! И вот оказывается,
что какому-то неопрятному, далекому городку предоставлено совершить этот подвиг уничтожения. И так просто! почти без борьбы! потому
что какая же
может быть борьба с явлениями, заключающими в себе лишь чисто отрицательные качества?
Что нужды,
что подготовительные работы к ним смочены слезами и кровавым потом;
что нужды,
что не одно,
быть может, проклятие сорвалось с уст труженика,
что горьки
были его искания, горьки нужды, горьки обманутые надежды: он жил в это время, он ощущал себя человеком, хотя и страдал…
А все-таки странно,
что я сегодня целый вечер сижу дома и один. Где бы они
могли быть все? у Порфирия Петровича — не
может быть: он так мил и любезен,
что всегда меня приглашает; Александр Андреич тоже души во мне не слышит:"Ты, говорит, только проигрывай, а то хоть каждый день приезжай".
Может ли
быть допущена идея о смерти в тот день, когда все говорит о жизни, все призывает к ней? Я люблю эти народные поверья, потому
что в них, кроме поэтического чувства, всегда разлито много светлой, успокоивающей любви. Не знаю почему, но, когда я взгляну на толпы трудящихся, снискивающих в поте лица хлеб свой, мне всегда приходит на мысль:"Как бы славно
было умереть в этот великий день!.."
Но ты ласково сдерживаешь их нетерпение; ты знаешь,
что в этот день придут к тебе разговеться такие же труженики, как и ты сам, не получившие,
быть может, на свою долю ничего из «остаточков»; сердце твое в этот день для всех растворяется; ты любишь и тоскуешь только о том,
что не
можешь всех насытить, всех напитать во имя Христа-искупителя.
Тут же присутствует и спившийся с кругу приказный Трофим Николаич, видавший когда-то лучшие дни, потому
что был он и исправником, и заседателем, и опять исправником, и просто вольнонаемным писцом в земском суде, покуда наконец произойдя через все медные трубы, не устроил себе постоянного присутствия в кабаке, где, за шкалик «пенного», настрочить
может о
чем угодно, куда угодно и какую угодно просьбицу захмелевшему мужичку.
А вот, я вам доложу, тоска-то, как видишь,
что человек-от и честной и хороший, а ни к
чему как
есть приступиться не
может — все-то у него из рук валится.
А того и не догадается,
что коли все такую мысль в голове держать
будут, — ведь почем знать!
может, и все когда-нибудь образованные
будут! — так кому же пеньки-то считать?
Вообще я стараюсь держать себя как можно дальше от всякой грязи, во-первых, потому,
что я от природы чистоплотен, а во-вторых, потому,
что горделивая осанка непременно внушает уважение и некоторый страх. Я знаю очень многих, которые далеко пошли, не владея ничем, кроме горделивой осанки. И притом, скажите на милость,
что может быть общего между мною, человеком благовоспитанным, и этими мужиками, от которых так дурно пахнет?
Но, спрашиваю я вас,
что же тут худого, какой от этого кому вред, и
может ли, наконец,
быть иначе, чтобы принцип, всеобщий и энергический, не поработил себе явлений случайных и преходящих?
Я объяснил ему, и вижу,
что оба поникли головами. После многих настояний оказывается наконец,
что они любили друг друга, и, должно
быть, страстно, потому
что задумали поджог, в чаянье,
что их сошлют за это на поселенье в Сибирь, где они и обвенчаться
могут.
Что бы вы сделали на моем месте?
Может быть, оправили бы виновных или, по крайней мере, придумали для них такой исход, который значительно бы облегчил их участь? Я сам
был на волос от этого, но восторжествовал…
Бил я и на то,
что какая-нибудь скрытая связишка у бабы
была; однако и семьяне, и весь мир удостоверили,
что баба во всех отношениях вела себя примерно; бил и на то,
что,
быть может, ревность бабу мучила, — и это оказалось неосновательным.
Обвиненный ускользал уже из моих рук, но какое-то чутье говорило мне,
что не
может это
быть,
что должно же
быть в этом деле такое болото, в котором субъект непременно обязан погрязнуть.
Вы
можете, в настоящее время, много встретить людей одинакового со мною направления, но вряд ли встретите другого меня.
Есть много людей, убежденных, как и я,
что вне администрации в мире все хаос и анархия, но это большею частию или горлопаны, или эпикурейцы, или такие младенцы, которые приступиться ни к
чему не
могут и не умеют. Ни один из них не возвысился до понятия о долге, как о чем-то серьезном, не терпящем суеты, ни один не возмог умертвить свое я и принесть всего себя в жертву своим обязанностям.
Впрочем,
быть может, это казалось еще и потому,
что все мускулы этого лица
были до такой степени подвижны,
что оно ни на секунду не оставалось в покойном состоянии.