Неточные совпадения
Казалось бы, это ли не жизнь! А между
тем все крутогорские чиновники, и в особенности супруги их, с ожесточением нападают на этот город.
Кто звал их туда,
кто приклеил их к столь постылому для них краю? Жалобы на Крутогорск составляют вечную канву для разговоров; за ними обыкновенно следуют стремления в Петербург.
Брали мы, правда, что брали —
кто богу не грешен, царю не виноват? да ведь и
то сказать, лучше, что ли, денег-то не брать, да и дела не делать? как возьмешь, оно и работать как-то сподручнее, поощрительнее. А нынче, посмотрю я, всё разговором занимаются, и всё больше насчет этого бескорыстия, а дела не видно, и мужичок — не слыхать, чтоб поправлялся, а кряхтит да охает пуще прежнего.
Ну, и освобождают, разумеется, за посильное приношение. А
то другого заставляет внутренности держать; сами рассудите,
кому весело мертвечину ослизлую в руке иметь, ну, и откупаются полегоньку, — аи, глядишь, и наколотил Иван Петрович рубликов десяток, а и дело-то все пустяковое.
— Да-с; это так, это точно, что блудный сын — черт побери! Жизнь моя, так сказать, рраман и рраман не простой, а этак Рафаила Михайлыча Зотова [11], с танцами и превращениями и великолепным фейерверком — на
том стоим-с! А с
кем я имею удовольствие беседовать?
— А не
то вот Топорков корнет: «Слышал, говорит, Сеня, англичане миллион
тому дают,
кто целый год одним сахаром питаться будет?» Что ж, думаю, ведь канальская будет штука миллиончик получить!
Если вы не знакомы с Порфирием Петровичем,
то советую как можно скорее исправить эту опрометчивость. Его уважает весь город, он уже двадцать лет старшиною благородного собрания, и его превосходительство ни с
кем не садится играть в вист с таким удовольствием, как с Порфирием Петровичем.
Говорят, будто у Порфирия Петровича есть деньги, но это только предположение, потому что он ими никого никогда не ссужал. Однако, как умный человек, он металла не презирает, и в душе отдает большое предпочтение
тому,
кто имеет, перед
тем,
кто не имеет.
Тем не менее это предпочтение не выражается у него как-нибудь нахально, и разве некоторая томность во взгляде изобличит внутреннюю тревогу души его.
Вообще, Порфирий Петрович составляет ресурс в городе, и к
кому бы вы ни обратились с вопросом о нем, отвсюду наверное услышите один и
тот же отзыв: «Какой приятный человек Порфирий Петрович!», «Какой милый человек Порфирий Петрович!» Что отзывы эти нелицемерны — это свидетельствуется не только тоном голоса, но и всею позою говорящего. Вы слышите, что у говорящего в это время как будто порвалось что-то в груди от преданности к Порфирию Петровичу.
«
Кому от этого вред! ну, скажите,
кому? — восклицает остервенившийся идеолог-чиновник, который великим постом в жизнь никогда скоромного не едал, ни одной взятки не перекрестясь не бирал, а о любви к отечеству отродясь без слез не говаривал, —
кому вред от
того, что вино в казну не по сорока, а по сорока пяти копеек за ведро ставится!»
Секретарь, не получавший подарков лет десять, возразил на это, что стряпчий подлец, а стряпчий отвечал, что не подлец, а
тот подлец,
кто платки из карманов ворует, и ударил секретаря вдругорядь в щеку.
В провинции лица умеют точно так же хорошо лгать, как и в столицах, и если бы
кто посмотрел в нашу сторону,
то никак не догадался бы, что в эту минуту разыгрывалась здесь одна из печальнейших драм, в которой действующими лицами являлись оскорбленная гордость и жгучее чувство любви, незаконно попранное, два главные двигателя всех действий человеческих.
— А какая у него одежа? пониток черный да вериги железные — вот и одежа вся. Известно, не без
того, чтоб люди об нем не знали; тоже прихаживали другие и милостыню старцу творили:
кто хлебца принесет,
кто холстеца, только мало он принимал, разве по великой уж нужде. Да и тут, сударь, много раз при мне скорбел, что по немощи своей, не может совершенно от мира укрыться и полным сердцем всего себя богу посвятить!
—
Кто много ищет, ваше благородие,
тот безотменно находит.
А Иван Карлыч на
то намекают, что я здесь нахожусь под надзором по делу об избитии якобы некоего Свербило-Кржемпоржевского, так я на это имел свои резоны-с; да к
тому же тут есть еще «якобы», стало быть, еще неизвестно,
кто кого раскровенил-с.
Рыбушкин. Увести! меня увести! Сашка! смотри на него! (Указывая на Боброва.) Это ты знаешь ли
кто? не знаешь? Ну, так это
тот самый титулярный советник…
то есть, для всех он писец, а для Машки титулярный советник. Не связывайся ты, Сашка, с нею… ты на меня посмотри: вот я гуляю, и ты тоже гуляй. (Поет.) Во-о-озле речки…
Ижбурдин. А
кто его знает! мы об таком деле разве думали? Мы вот видим только, что наше дело к концу приходит, а как оно там напредки выдет — все это в руце божией… Наше теперича дело об
том только думать, как бы самим-то нам в мире прожить, беспечальну пробыть. (Встает.) Одначе, мы с вашим благородием тутотка забавляемся, а нас, чай, и бабы давно поди ждут… Прощенья просим.
Отчего же, несмотря на убедительность этих доводов, все-таки ощущается какая-то неловкость в
то самое время, когда они представляются уму с такою ясностью? Несомненно, что эти люди правы, говорите вы себе, но
тем не менее действительность представляет такое разнообразное сплетение гнусности и безобразия, что чувствуется невольная тяжесть в вашем сердце…
Кто ж виноват в этом? Где причина этому явлению?
А
того и не догадается, что коли все такую мысль в голове держать будут, — ведь почем знать! может, и все когда-нибудь образованные будут! — так
кому же пеньки-то считать?
В Петербурге и в Москве хорошо, но для
тех, у
кого есть бабушки и дедушки, да сверх
того родовое или благоприобретенное.
— Помянем, брат, свою молодость! Помянем
тех,
кто в наши молодые души семя добра заронил!.. Ведь ты не изменил себе, дружище, ты не продал себя, как Пронин, баронессе Оксендорф и действительному статскому советнику Стрекозе, ты остался все
тот же сорвиголова, которому море по колено?
Кто привык каждый день пшеничные пироги есть,
тому ржаной хлеб только оскомину набьет;
кто привык на пуховиках отдыхать,
тот на голом полу всю ночь проворочается, а не уснет!
— Сумасшедшие, хотите вы сказать?.. договаривайте, не краснейте! Но
кто же вам сказал, что я не хотел бы не
то чтоб с ума сойти — это неприятно, — а быть сумасшедшим? По моему искреннему убеждению, смерть и сумасшествие две самые завидные вещи на свете, и когда-нибудь я попотчую себя этим лакомством. Смерть я не могу себе представить иначе, как в виде состояния сладкой мечтательности, состояния грез и несокрушимого довольства самим собой, продолжающегося целую вечность… Я понимаю иногда Вертера.
— Коли бы пьян! Только
тем и пьян, стало быть, что с ручищам своим совладать не может… совсем уж мужикам неспособно стало!.. пожалуй, и ушибет
кого ненароком: с исправником-то и не разделаешься в
ту пору.
Я даже думаю, что
тот,
кто хочет испытать всю силу пламенной любви,
тот именно должен любить урывками: это сосредоточивает силу страсти, дает ей
те знойные тоны, без которых любовь есть не что иное, как грустный философический трактат о бессмертии души.
Известно дело, к чему
кто сызмальства приобык,
то и любо, особливо нашему брату, мужику.
Оно и выходит, что
кому какая линия написана,
той и не миновать.
— Точно так-с, ваше высокоблагородие! от начальства наистрожайше было предписано-с:
то есть чтоб все до точности-с, сколько у
кого коров-с, кур-с; даже рябчиков-с пересчитать велено было-с…
Бежали они в
те поры целыми селеньями,
кто в Поморье,
кто в Сибирский край.
Между христианами в
то время большое смятение было; не только от мирских гоненье терпели, а и промеж себя все были раздоры да неурядицы;
кто хотел священства, а
кто его и вовсе отвергал.
Только наказал же меня за него бог! После уж я узнал, что за ним шибко следили и что
тот же Андрияшка-антихрист нас всех выдал. Жил я в Крутогорске во всем спокойствии и сумнения никакого не имел, по
той причине, что плата от меня,
кому следует, шла исправно. Сидим мы это вечером, ни об чем не думаем; только вдруг словно в ворота тук-тук. Посмотрел я в оконце, ан там уж и дом со всех сторон окружен. Обернулся, а в комнате частный."Что, говорит, попался, мошенник!"
Он меня согрел и приютил. Жил он в
то время с учеником Иосифом — такой, сударь, убогонький, словно юродивый. Не
то чтоб он старику служил, а больше старик об нем стужался. Такая была уж в нем простота и добродетель, что не мог будто и жить, когда не было при нем такого убогонького, ровно сердце у него само пострадать за
кого ни на есть просилось.
— А
кто его знает? може, и так, а може, и оттого, что в
те поры, как пятьсот-то давали, не было у нас старицы нашей, некому было, стало быть, и говорить-то с ним толком.
А между
тем на прочих пунктах свое распоряжение идет; двери все настежь, и как
кого смертный час застал, так и пребывай; застынь, не шевелись…
— Ну, полноте, полноте, Мавра Кузьмовна, — сказал он, с улыбкою глядя на хозяйку, которая вся тряслась, — я ничего… я так только покуражился маленько, чтоб знали его высокоблагородие, каков я человек есть, потому как я могу в вашем доме всякое неистовство учинить, и ни от
кого ни в чем мне запрету быть невозможно… По
той причине, что могу я вам в глаза всем наплевать, и без меня вся ваша механика погибе.
Да скрыть-то нельзя-с! потому что
кто его знает? может, он и в другом месте попадется, так и тебя заодно уж оговорит, а наш брат полицейский тоже свинья не последняя: не размыслит
того, что товарища на поруганье предавать не следует — ломит себе на бумагу асе, что ни сбрешут ему на допросе! ну, и не разделаешься с ним, пожалуй, в
ту пору…
— Какая, сударь, у нас грамота? печать церковную читать коё-как еще могу… да и
то ноне глазами ослабла. Намеднись вот Петр Васильевич канунчик прочитать просил, так и
то, сударь, не могла: даже Дарья Семеновна, хозяйка ихняя, удивилась — вот, сударь, какова наша грамота… Это хошь у
кого хотите спросите.
Пропитать ему семью было нечем, потому что если и строчил он
кому просьбы или ябеды, так деньги получал за это самые малые, да и
те почесть без остачи в кабаке пропивал.
Так и тебя заколют, друг Перегоренский, и
кто же заколет!
тот самый злодей, которого ты называл рабом лукавым и прелюбодейным в просьбе, адресованной на имя его превосходительства, господина начальника губернии.