Неточные совпадения
Выходит, у всякого
человека есть пункт, что с
своей дороги его сбивает.
Человек этот был паче пса голодного и Фейером употреблялся больше затем, что, мол, ты только задери, а я там обделаю дело на
свой манер.
Кроме того, есть еще тайная причина, объясняющая наше нерасположение к проезжему народу, но эту причину я могу сообщить вам только под величайшим секретом: имеются за нами кой-какие провинности, и потому мы до смерти не любим ревизоров и всякого рода любопытных
людей, которые любят совать
свой нос в наше маленькое хозяйство.
— Спасибо Сашке Топоркову! спасибо! — говорил он, очевидно забывая, что тот же Топорков обольстил его насчет сахара. — «Ступай, говорит, в Крутогорск, там, братец, есть винцо тенериф — это, брат, винцо!» Ну, я, знаете,
человек военный, долго не думаю: кушак да шапку или, как сказал мудрец, omnia me cum me… [Все
свое ношу с собою (от искаженного лат. omnia mea mecum porto).] зарапортовался! ну, да все равно! слава богу, теперь уж недалечко и до места.
И не то чтобы он подал вам какие-нибудь два пальца или же сунул руку наизнанку, как делают некоторые, — нет, он подает вам всю руку, как следует, ладонь на ладонь, но вы ни на минуту не усумнитесь, что перед вами
человек, который имел бы полное право подать вам один
свой мизинец.
Он не прочь иногда пошутить и сострить, но эта шутка никого не компрометирует; напротив того, она доказывает только, что Порфирий Петрович вполне благонамеренный
человек: и мог бы напакостить, но не хочет пользоваться
своим преимуществом.
Не боялся он также, что она выскользнет у него из рук; в том городе, где он жил и предполагал кончить
свою карьеру, не только
человека с живым словом встретить было невозможно, но даже в хорошей говядине ощущалась скудость великая; следовательно, увлечься или воспламениться было решительно нечем, да притом же на то и ум
человеку дан, чтоб бразды правления не отпускать.
Там, на лоне матери-природы, сладко отдохнуть ему от тревог житейских, сладко вести кроткую беседу с
своею чистою совестью, сладко сознать, что он —
человек, казенных денег не расточающий,
свои берегущий, чужих не желающий.
Княжна знала, какое количество ваты истребляет Надежда Осиповна, чтоб сделать
свой бюст роскошным; знала, что Наталья Ивановна в грязь полезет, если видит, что там сидит мужчина; что Петр Ермолаич только до обеда бывает
человеком, а после обеда, вплоть до другого утра, не годится; что Федору Платонычу вчерашнего числа прислал полорецкий городничий свежей икры в презент; что Вера Евлампьевна, выдавая замуж
свою дочь, вызывала зачем-то окружных из уездов.
Она не имела времени или не дала себе труда подумать, что такие
люди, если они еще и водятся на белом свете, высоко держат голову и гордо выставляют
свой нахальный нос в жертву дерзким ветрам, а не понуривают ее долу, как это делал Техоцкий.
— Ведь вы знаете, entre nous soit dit, [между нами говоря (франц.)] что муж ее… (Марья Ивановна шепчет что-то на ухо
своей собеседнице.) Ну, конечно, мсьё Щедрин, как молодой
человек… Это очень понятно! И представьте себе: она, эта холодная, эта бездушная кокетка, предпочла мсье Щедрину — кого же? — учителя Линкина! Vous savez?.. Mais elle a des instincts, cette femme!!! [Знаете?.. Ведь эта женщина не без темперамента!!! (франц.)]
Есть
люди, которые думают, что Палагея Ивановна благотворит по тщеславию, а не по внутреннему побуждению
своей совести, и указывают в особенности на гласность, которая сопровождает ее добрые дела.
— Это нужды нет; образованному
человеку завсегда
свою чистоплотность наблюдать следует… вот зато и невесту хорошую себе найдет, а вы не найдете!
— За меня отдадут-с… У меня, Марья Матвевна, жалованье небольшое, а я и тут способы изыскиваю… стало быть, всякий купец такому
человеку дочь
свою, зажмуря глаза, препоручить может… Намеднись иду я по улице, а Сокуриха-купчиха смотрит из окна:"Вот, говорит, солидный какой мужчина идет"… так, стало быть, ценят же!.. А за что? не за вертопрашество-с!
— Этот, брат, ты сюжет оставь… всякое место
своего обладателя знает, а потому оно и дается такому
человеку, который
свой предмет в существе веществ понимает.
Генерал также окружен
своим штатом, но это не вертопрахи какие-нибудь, а
люди солидные, снискавшие общее уважение через доказанную ими преданность или же способность к приобретениям всякого рода.
— Нет, сударь, много уж раз бывал. Был и в Киеве, и у Сергия-Троицы [38] был, ходил ив Соловки не однова… Только вот на Святой Горе на Афонской не бывал, а куда, сказывают, там хорошо! Сказывают, сударь, что такие там есть пустыни безмолвные, что и нехотящему
человеку не спастись невозможно, и такие есть старцы-постники и подражатели, что даже самое закоснелое сердце словесами
своими мягко яко воск соделывают!.. Кажется, только бы бог привел дойти туда, так и живот-то скончать не жалко!
— Кисельные не кисельные, а это точно, что ты, писарек, только по неразумию
своему странников обхаиваешь… Странник
человек убогой, ему лгать не по што.
— Нет, не потому это, Пименыч, — прервал писарь, — а оттого, что простой
человек, окроме как
своего невежества, натурального естества ни в жизнь произойти не в силах. Ну, скажи ты сам, какие тут, кажется, гласы слышать? известно, трава зябёт, хошь в поле, хошь в лесу — везде одно дело!
Известно, что наказание разбойнику следует; однако, если
человек сам
свое прежнее непотребство восчувствовал, так навряд и палач его столь наказать может, сколько он сам себя изнурит и накажет.
— А какая у него одежа? пониток черный да вериги железные — вот и одежа вся. Известно, не без того, чтоб
люди об нем не знали; тоже прихаживали другие и милостыню старцу творили: кто хлебца принесет, кто холстеца, только мало он принимал, разве по великой уж нужде. Да и тут, сударь, много раз при мне скорбел, что по немощи
своей, не может совершенно от мира укрыться и полным сердцем всего себя богу посвятить!
— Ведь чего не выдумают! — прервал писарь. — Ну, статочное ли дело, чтобы волчица
человека не задрала! Ведь она, Пименыч, только аппетит
свой знает, а разуму в ней настоящего нет!
— Что ж за глупость! Известно, папенька из сидельцев вышли, Аксинья Ивановна! — вступается Боченков и, обращаясь к госпоже Хрептюгиной, прибавляет: — Это вы правильно, Анна Тимофевна, сказали: Ивану Онуфричу денно и нощно бога молить следует за то, что он его, царь небесный, в большие
люди произвел. Кабы не бог, так где бы вам родословной-то теперь
своей искать? В червивом царстве, в мушином государстве? А теперь вот Иван Онуфрич, поди-кось, от римских цезарей, чай, себя по женской линии производит!
Хрептюгин принимает из рук
своей супруги чашку изумительнейшего ауэрбаховского фарфора и прихлебывает, как благородный
человек, прямо из чашки, не прибегая к блюдечку.
— Старшой-ет сын, Ванюша, при мне… Второй сын, Кузьма Акимыч, графскими
людьми в Москве заправляет; третий сын, Прохор, сапожную мастерскую в Москве у Арбатских ворот держит, четвертый сын, Петруша, у Троицы в ямщиках — тоже хозяйствует! пятой сын, Семен, у Прохора-то в мастерах живет, а шестой, сударь, Михеюшко, лабаз в Москве же держит… Вот сколько сынов у меня! А мнуков да прамнуков так и не сосчитать… одной, сударь,
своею душой без двух тридцать тягол его графскому сиятельству справляю, во как!
— Ив кого это он у меня, сударь, такой лютый уродился! Сына вот — мнука мне-то — ноне в мясоед женил, тоже у купца дочку взял, да на волю его у графа-то и выпросил… ну, куда уж, сударь, нам, серым
людям, с купцами связываться!.. Вот он теперь, Аким-то Кузьмич, мне,
своему дедушке, поклониться и не хочет… даже молодуху-то
свою показать не привез!
Папенька мой держали меня очень строго, потому что
человек в юношестве больше всего всякими соблазнами, как бы сказать, обуреваем бывает, и хотя сватались за меня даже генералы, но он согласия
своего на брак мой не дал, и осталась я после их смерти (маменька моя еще при жизни ихней скончались) девицею.
Тогда я, заявивши пред добрыми
людьми о моей невинности, хоша, как християнка, в душе и простила Анфисе Ивановне ее обиду, однако, как дворянка, не могла
свое звание позабыть и стала искаться на ней судом в личной обиде-с…
Бобров. Ничего тут нет удивительного, Марья Гавриловна. Я вам вот что скажу — это, впрочем, по секрету-с — я вот дал себе обещание, какова пора пи мера, выйти в люди-с. У меня на этот предмет и план
свой есть. Так оно и выходит, что жена в евдаком деле только лишнее бревно-с. А любить нам друг друга никто не препятствует, было бы на то ваше желание. (Подумавши.) А я, Машенька, хотел вам что-то сказать.
Ижбурдин. А оттого это, батюшка, что на все
свой резон есть-с. Положим, вот хоть я предприимчивый
человек. Снарядил я, примерно, карабь, или там подрядился к какому ни на есть иностранцу выставить столько-то тысяч кулей муки. Вот-с, и искупил я муку, искупил дешево — нече сказать, это все в наших руках, — погрузил ее в барки… Ну-с, а потом-то куда ж я с ней денусь?
Да; жалко, поистине жалко положение молодого
человека, заброшенного в провинцию! Незаметно, мало-помалу, погружается он в тину мелочей и, увлекаясь легкостью этой жизни, которая не имеет ни вчерашнего, ни завтрашнего дня, сам бессознательно делается молчаливым поборником ее. А там подкрадется матушка-лень и так крепко сожмет в
своих объятиях новобранца, что и очнуться некогда. Посмотришь кругом: ведь живут же добрые
люди, и живут весело — ну, и сам станешь жить весело.
Я ложусь спать, но и во сне меня преследует мальчуган, и вместе с тем какой-то тайный голос говорит мне:"Слабоумный и праздный
человек! ты праздность и вялость
своего сердца принял за любовь к
человеку, и с этими данными хочешь найти добро окрест себя!
В первой сфере я — раб
своего сердца, раб даже
своей плоти, я увлекаюсь, я умиляюсь, я делаюсь негодным
человеком; во второй сфере — я совлекаю с себя ветхого
человека, я отрешаюсь от видимого мира и возвышаюсь до ясновиденья.
Эта скачка очень полезна; она поддерживает во мне жизнь, как рюмка водки поддерживает жизнь в закоснелом пьянице. Посмотришь на него: и руки и ноги трясутся, словно весь он ртутью налит, а выпил рюмку-другую — и пошел ходить как ни в чем не бывало. Точно таким образом и я: знаю, что на мне лежит долг, и при одном этом слове чувствую себя всегда готовым и бодрым. Не из мелкой корысти, не из подлости действую я таким образом, а по крайнему разумению
своих обязанностей, как
человека и гражданина.
Вы можете, в настоящее время, много встретить
людей одинакового со мною направления, но вряд ли встретите другого меня. Есть много
людей, убежденных, как и я, что вне администрации в мире все хаос и анархия, но это большею частию или горлопаны, или эпикурейцы, или такие младенцы, которые приступиться ни к чему не могут и не умеют. Ни один из них не возвысился до понятия о долге, как о чем-то серьезном, не терпящем суеты, ни один не возмог умертвить
свое я и принесть всего себя в жертву
своим обязанностям.
— Нет еще, княжна, — отвечал Корепанов, — Николай Иваныч покамест более познакомился со мной, нежели с здешним обществом… Впрочем, здешнее общество осязательно изобразить нельзя: в него нужно самому втравиться, нужно самому пожить его жизнью, чтоб узнать его. Здешнее общество имеет
свой запах, а свойство запаха, как вам известно, нельзя объяснить
человеку, который никогда его не обонял.
Весною поют на деревьях птички; молодостью, эти самые птички поселяются на постоянное жительство в сердце
человека и поют там самые радостные
свои песни; весною, солнышко посылает на землю животворные лучи
свои, как бы вытягивая из недр ее всю ее роскошь, все ее сокровища; молодостью, это самое солнышко просветляет все существо
человека, оно, так сказать, поселяется в нем и пробуждает к жизни и деятельности все те богатства, которые скрыты глубоко в незримых тайниках души; весною, ключи выбрасывают из недр земли лучшие, могучие струи
свои; молодостью, ключи эти, не умолкая, кипят в жилах, во всем организме
человека; они вечно зовут его, вечно порывают вперед и вперед…
— А что, видно, нам с тобой этого уж мало? — сказал он, заметив мою улыбку, — полезай, полезай и выше; это похвально… Я назвал место исправника по неопытности
своей, потому что в моих глазах нет уж этого
человека выше… Я, брат, деревенщина, отношений ваших не знаю, я Цинциннат…
Нет, старик считал себя одним из передовых
людей своего времени, не прочь был повольнодумствовать в часы досуга и вообще был скептик и вольтерьянец.
— Нет! я подлец! я не стою быть в обществе порядочных
людей! я должен просить прощения у вас, Николай Иваныч, что осмелился осквернить ваш дом
своим присутствием!
Мы,
люди прохожие, народ благодушный и добрый; мы, по натуре
своей, склонны более оправдывать, нежели обвинять, скорее прощать, нежели карать; притом же мы делом не заняты — так мудрено ли, что такие вопросы толпами лезут в наши праздные головы?..
Надо быть или очень благодушным, или очень хитрым
человеком, чтобы овладеть доверием
людей, которые имеют
свои причины, чтобы на всякую такого рода попытку смотреть подозрительно, как на попытку воспользоваться этим довернем в ущерб их интересам.
— Вашему высокоблагородию известно, что, собственно, от моей невинности-с; по той причине, что можно и голубицу оклеветать, и чрез это лишить общества образованных
людей… Однако сам господин становой видели мою невинность и оправдали меня, потому как я единственно из-за
своей простоты страдаю-с…
Молодой
человек, глядевший до сих пор весело, в
свою очередь опустил глаза и начал обдергивать опояску у халата.
Свищут ей ветры прямо в лицо, дуют буйные сзаду и спереду… Идет Аринушка, не шатается, лопотинка [Лопотинка — одежда. (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] у ней развевается, лопотинка старая-ветхая, ветром подбитая, нищетою пошитая… Свищут ей ветры: ходи, Аринушка, ходи, божья рабынька, не ленися, с убожеством
своим обживися; глянь, кругом добрые
люди живут, живут ни тошно, ни красно, а хлеб жуют не напрасно…
Хуже, злее этих
людей на свете нет: готов полсвета зарезать, чтоб прихоть
свою исполнить.
— Счастлив твой бог, — говорит, — что человек-то я добрый: вижу, что ты больно уж огорчен, не в
своем будто уме такие дела говоришь.
Сказывали мне странники, что такие есть места в Чердынском уезде, в самом то есть углу, где божьи
люди душу
свою спасают.
Но мы были не одни; кроме лиц, которые скрылись за перегородкой, в комнате находился еще
человек в длиннополом узком кафтане, с длинными светло-русыми волосами на голове, собранными в косичку. При появлении моем он встал и, вынув из-за пояса гребенку, подошел пошатываясь к зеркалу и начал чесать
свои туго связанные волосы.
— Это что за
человек? — спросил я хозяйку. Мавра Кузьмовна желала улыбаться, но губы ее только судорожно двигались и никак не складывались в улыбку; она постоянно заглядывала мне в глаза, как бы усиливаясь уловить мою мысль, а
своим собственным глазам старалась придать выражение беспечности и даже наивной веселости.