— Мне, милостивый государь, чужого ничего не надобно, — продолжала она, садясь возле меня на лавке, — и хотя я неимущая, но, благодарение богу, дворянского своего происхождения забыть не в силах… Я имею счастие быть лично известною вашим папеньке-маменьке… конечно, перед ними я все равно, что червь пресмыкающий, даже меньше того, но как
при всем том я добродетель во всяком месте, по дворянскому моему званию, уважать привыкла, то и родителей ваших не почитать не в силах…
Неточные совпадения
Происходит смятение. Городничиха поспешает сообщить своему мужу, что приказные бунтуются, требуют водки, а водки, дескать, дать невозможно, потому что пот еще намеднись, у исправника, столоначальник Подгоняйчиков до
того натенькался, что даже вообразил, что домой спать пришел, и стал
при всех раздеваться.
— Ты ее, батька, не замай, а не
то и тебя пришибу, и деревню
всю вашу выжгу, коли ей какое ни на есть беспокойствие от вас будет. Я один деньги украл, один и в ответе за это быть должон, а она тут ни
при чем.
Что касается до главы семейства,
то он играет в своем доме довольно жалкую роль и значением своим напоминает
того свидетеля, который,
при следствии, на
все вопросы следователя отвечает: запамятовал, не знаю и не видал.
— Мы здесь рассуждаем об
том, — говорит он мне, — какое нынче направление странное принимает литература —
всё какие-то нарывы описывают! и так, знаете,
все это подробно, что
при дамах даже и читать невозможно… потому что дама — vous concevez, mon cher! [вы понимаете, мой милый! (франц.)] — это такой цветок, который ничего, кроме тонких запахов, испускать из себя не должен, и вдруг ему, этому нежному цветку, предлагают навозную кучу… согласитесь, что это неприятно…
— А какая у него одежа? пониток черный да вериги железные — вот и одежа
вся. Известно, не без
того, чтоб люди об нем не знали; тоже прихаживали другие и милостыню старцу творили: кто хлебца принесет, кто холстеца, только мало он принимал, разве по великой уж нужде. Да и тут, сударь, много раз
при мне скорбел, что по немощи своей, не может совершенно от мира укрыться и полным сердцем
всего себя богу посвятить!
Нередко также обмолвливается она неприятными словами, вроде «взопреть»,"упаточиться", «тошнехонько» и т. п., и если это бывает
при Иване Онуфриче,
то он мечет на нее столь суровые взгляды, что бедная мгновенно утрачивает
всю свою сановитость, теряется и делается способною учинить еще более непростительную в образованном обществе обмолвку.
Чистая идея — нечто до
того удивительное по своему интимному свойству
все проникать,
все перерабатывать, что рассудок теряется и меркнет
при одном представлении об этом всесильном могуществе.
Молодой человек, напротив
того, начинает уже смутно понимать, что вокруг его есть что-то неладное, разрозненное, неклеящееся; он видит себя в странном противоречии со
всем окружающим, он хочет протестовать против этого, но, не обладая никакими живыми началами, необходимыми для примирения [59], остается
при одном зубоскальстве или псевдотрагическом негодовании.
Нет, я злобствую потому, что вижу на их лицах улыбку и веселие, потому что знаю, что в сердцах их царствует
то довольство,
то безмятежие, которых я,
при всех своих благонамеренных и высоконравственных воззрениях, добиться никак не могу…
Ну, и подлинно слушают, потому что народ не рассуждает; ему только скажи, что так, мол,
при царе Горохе было или там что какой ни на есть папа Дармос был, которого тело было ввержено в реку Тивирь, и от этого в реке
той вся рыба повымерла, — он и верит.
Делать нечего, отдал я тут
все деньги, какие через великую силу всякими неправдами накопил; он и покончил дело. Сам даже Степку
при себе снарядил и со двора выпроводил: ступай, говорит, на
все четыре стороны, да вперед не попадайся, а не
то, не ровён час, не всякий будет такой добрый, как я.
Хмель
тем для него хорош, что словно как себя
при нем забываешь, а болтушка эта мучнистая хоть и не больно сытна, а живот от нее довольно-таки пучит: ему это тоже на руку, потому что он хошь и не сыт взаправду, а
все будто сыт.
Прожили мы в этом спокойствии года три;
все это время я находился безотлучно
при Асафе, по
той причине, что должен был еще в вере себя подкрепить, да и полюбил он меня крепко, так что и настоятельство мне передать думал.
После него
все пошло по-новому. Сперва поселился Мокей зюздинский с бабами, а за ним семей еще боле десятка перетащилось. Старцы наши заметно стали к ним похаживать, и пошел у них тут грех и соблазн великий. Что
при старике Асафе было общее, — припасы ли, деньги ли, —
то при Мартемьяне
все врозь пошло; каждый об
том только и помыслу имел, как бы побольше милостыни набрать да поскорее к любовнице снести.
— Господи! жили-жили, радели-радели, и ну-тка, ступай теперь вон, говорят! да вы, отцы, жирны, что ли, уж больно стали, что там обесились! Теперича хоть и я: стара-стара, а
все же утроба, чай, есть просит! я ведь, почтенный, уж не молоденькая постничать-то! А
то, поди-тка, Андрюшке свое место уступи! ведь известно, не станет он задаром буркулами-то вертеть, почнет тоже к себе народ залучать, так мы-то
при чем будем?
Вошел Тебеньков.
То был высокий и с виду очень почтенный старик с окладистою бородой и суровым выражением в лице.
При виде его Варвара быстро поднялась и задрожала
всем телом.
— А вот слушай. Удумали мы это таким манером, что тебя в уезде никто не знает, ну, и быть тебе, стало быть, заместо губернского чиновника… Мы и указ такой напишем, чтоб ему,
то есть, предъявить. А чтоб ему сумненья насчет тебя не было, так и солдата такого приговорили, который будет
при тебе вместо рассыльного… Только ты смотри, не обмани нас! это дело на чести делай: что даст —
всё чтобы поровну!
Неточные совпадения
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между
тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине //
При вдохновительной луне.
От такого предложения никто не мог отказаться. Свидетели уже
при одном наименованье рыбного ряда почувствовали аппетит; взялись
все тот же час за картузы и шапки, и присутствие кончилось. Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чичикову:
Цветы и ленты на шляпе,
вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит
вся площадь, а носильщики между
тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по
всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает
весь хлебный арсенал, пока не перегрузится
весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется,
при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича
при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не
то что кухарка…