Неточные совпадения
При имении находилась тогда тетушка;
то есть она мне не тетушка, а сама помещица; но, не знаю почему,
все всю жизнь ее звали тетушкой, не только моей, но и вообще, равно как и в семействе Версилова, которому она чуть ли и в самом деле не сродни.
Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя дворовая,
то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный же отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого и ему чем-то обязанный, тоже дворовый, шесть лет перед
тем, помирая, на одре смерти, говорят даже, за четверть часа до последнего издыхания, так что за нужду можно бы было принять и за бред, если бы он и без
того не был неправоспособен, как крепостной, подозвав Макара Долгорукого,
при всей дворне и
при присутствовавшем священнике, завещал ему вслух и настоятельно, указывая на дочь: «Взрасти и возьми за себя».
В этом я убежден, несмотря на
то что ничего не знаю, и если бы было противное,
то надо бы было разом низвести
всех женщин на степень простых домашних животных и в таком только виде держать их
при себе; может быть, этого очень многим хотелось бы.
Наконец, чтобы перейти к девятнадцатому числу окончательно, скажу пока вкратце и, так сказать, мимолетом, что я застал их
всех,
то есть Версилова, мать и сестру мою (последнюю я увидал в первый раз в жизни),
при тяжелых обстоятельствах, почти в нищете или накануне нищеты.
Появившись, она проводила со мною
весь тот день, ревизовала мое белье, платье, разъезжала со мной на Кузнецкий и в город, покупала мне необходимые вещи, устроивала, одним словом,
все мое приданое до последнего сундучка и перочинного ножика;
при этом
все время шипела на меня, бранила меня, корила меня, экзаменовала меня, представляла мне в пример других фантастических каких-то мальчиков, ее знакомых и родственников, которые будто бы
все были лучше меня, и, право, даже щипала меня, а толкала положительно, даже несколько раз, и больно.
— Да, насчет денег. У него сегодня в окружном суде решается их дело, и я жду князя Сережу, с чем-то он придет. Обещался прямо из суда ко мне.
Вся их судьба; тут шестьдесят или восемьдесят тысяч. Конечно, я всегда желал добра и Андрею Петровичу (
то есть Версилову), и, кажется, он останется победителем, а князья ни
при чем. Закон!
Может, я очень худо сделал, что сел писать: внутри безмерно больше остается, чем
то, что выходит в словах. Ваша мысль, хотя бы и дурная, пока
при вас, — всегда глубже, а на словах — смешнее и бесчестнее. Версилов мне сказал, что совсем обратное
тому бывает только у скверных людей.
Те только лгут, им легко; а я стараюсь писать
всю правду: это ужасно трудно!
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда где же мне его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на
то что Ефим тащил меня туда уже третий раз. И
при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет. Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся,
то совсем другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я спросил Ефима,
все ли еще он держит намерение бежать в Америку?
И вот, ввиду
всего этого, Катерина Николавна, не отходившая от отца во время его болезни, и послала Андроникову, как юристу и «старому другу», запрос: «Возможно ли будет, по законам, объявить князя в опеке или вроде неправоспособного; а если так,
то как удобнее это сделать без скандала, чтоб никто не мог обвинить и чтобы пощадить
при этом чувства отца и т. д., и т. д.».
Его оригинальный ум, его любопытный характер, какие-то там его интриги и приключения и
то, что была
при нем моя мать, —
все это, казалось, уже не могло бы остановить меня; довольно было и
того, что моя фантастическая кукла разбита и что я, может быть, уже не могу любить его больше.
Могущество! Я убежден, что очень многим стало бы очень смешно, если б узнали, что такая «дрянь» бьет на могущество. Но я еще более изумлю: может быть, с самых первых мечтаний моих,
то есть чуть ли не с самого детства, я иначе не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во
всех оборотах жизни. Прибавлю странное признание: может быть, это продолжается еще до сих пор.
При этом замечу, что я прощения не прошу.
— Это ты про Эмс. Слушай, Аркадий, ты внизу позволил себе эту же выходку, указывая на меня пальцем,
при матери. Знай же, что именно тут ты наиболее промахнулся. Из истории с покойной Лидией Ахмаковой ты не знаешь ровно ничего. Не знаешь и
того, насколько в этой истории сама твоя мать участвовала, да, несмотря на
то что ее там со мною не было; и если я когда видел добрую женщину,
то тогда, смотря на мать твою. Но довольно; это
все пока еще тайна, а ты — ты говоришь неизвестно что и с чужого голоса.
Все это я обдумал и совершенно уяснил себе, сидя в пустой комнате Васина, и мне даже вдруг пришло в голову, что пришел я к Васину, столь жаждая от него совета, как поступить, — единственно с
тою целью, чтобы он увидал
при этом, какой я сам благороднейший и бескорыстнейший человек, а стало быть, чтоб и отмстить ему
тем самым за вчерашнее мое перед ним принижение.
Это были две дамы, и обе громко говорили, но каково же было мое изумление, когда я по голосу узнал в одной Татьяну Павловну, а в другой — именно
ту женщину, которую
всего менее приготовлен был теперь встретить, да еще
при такой обстановке!
Если не половина,
то все же несомненно некоторая часть наследства могла бы и теперь следовать Версилову, даже
при самом щекотливом взгляде на дело,
тем более что документ не имел решительного значения, а процесс им уже выигран.
Но по
всем опытам, везде доселе (в Европе
то есть)
при уравнениях прав происходило понижение чувства чести, а стало быть, и долга.
— Но Боже, какая это была проделка! Послушайте, она дала мне
все это высказать
при третьем лице,
при Татьяне Павловне;
та, стало быть,
все слышала, что я давеча говорил! Это… это ужасно даже вообразить!
Проходила сейчас мимо вас, подумала: «Дай зайду к нему; он
всех добрее и тогда был
при том».
А так как я и до сих пор держусь убеждения, что в азартной игре,
при полном спокойствии характера,
при котором сохранилась бы
вся тонкость ума и расчета, невозможно не одолеть грубость слепого случая и не выиграть —
то, естественно, я должен был тогда
все более и более раздражаться, видя, что поминутно не выдерживаю характера и увлекаюсь, как совершенный мальчишка.
Я уже предупредил вас с самого начала, что
весь вопрос относительно этой дамы,
то есть о письме вашем, собственно, к генеральше Ахмаковой долженствует,
при нашем теперешнем объяснении, быть устранен окончательно; вы же
все возвращаетесь.
Кончилась обедня, вышел Максим Иванович, и
все деточки, все-то рядком стали перед ним на коленки — научила она их перед
тем, и ручки перед собой ладошками как один сложили, а сама за ними, с пятым ребенком на руках, земно
при всех людях ему поклонилась: «Батюшка, Максим Иванович, помилуй сирот, не отымай последнего куска, не выгоняй из родного гнезда!» И
все, кто тут ни был,
все прослезились — так уж хорошо она их научила.
Одел его Максим Иванович как барчонка, и учителя нанял, и с
того самого часу за книгу засадил; и так дошло, что и с глаз его не спускает,
все при себе.
Все эти последние бессвязные фразы я пролепетал уже на улице. О, я
все это припоминаю до мелочи, чтоб читатель видел, что,
при всех восторгах и
при всех клятвах и обещаниях возродиться к лучшему и искать благообразия, я мог тогда так легко упасть и в такую грязь! И клянусь, если б я не уверен был вполне и совершенно, что теперь я уже совсем не
тот и что уже выработал себе характер практическою жизнью,
то я бы ни за что не признался во
всем этом читателю.
— Ну вот еще! Но довольно, довольно! я вам прощаю, только перестаньте об этом, — махнула она опять рукой, уже с видимым нетерпением. — Я — сама мечтательница, и если б вы знали, к каким средствам в мечтах прибегаю в минуты, когда во мне удержу нет! Довольно, вы меня
все сбиваете. Я очень рада, что Татьяна Павловна ушла; мне очень хотелось вас видеть, а
при ней нельзя было бы так, как теперь, говорить. Мне кажется, я перед вами виновата в
том, что тогда случилось. Да? Ведь да?
Затем… затем я, конечно, не мог,
при маме, коснуться до главного пункта,
то есть до встречи с нею и
всего прочего, а главное, до ее вчерашнего письма к нему, и о нравственном «воскресении» его после письма; а это-то и было главным, так что
все его вчерашние чувства, которыми я думал так обрадовать маму, естественно, остались непонятными, хотя, конечно, не по моей вине, потому что я
все, что можно было рассказать, рассказал прекрасно.
— Я так и знал, что ты так примешь, Соня, — проговорил он. Так как мы
все встали
при входе его,
то он, подойдя к столу, взял кресло Лизы, стоявшее слева подле мамы, и, не замечая, что занимает чужое место, сел на него. Таким образом, прямо очутился подле столика, на котором лежал образ.
— Я только не умела выразиться, — заторопилась она, — это я не так сказала; это потому, что я
при вас всегда стыдилась и не умела говорить с первой нашей встречи. А если я не так сказала словами, что «почти вас люблю»,
то ведь в мысли это было почти так — вот потому я и сказала, хотя и люблю я вас такою… ну, такою общею любовью, которою
всех любишь и в которой всегда не стыдно признаться…
— Я, конечно, вас обижаю, — продолжал он как бы вне себя. — Это в самом деле, должно быть,
то, что называют страстью… Я одно знаю, что я
при вас кончен; без вас тоже.
Все равно без вас или
при вас, где бы вы ни были, вы
все при мне. Знаю тоже, что я могу вас очень ненавидеть, больше, чем любить… Впрочем, я давно ни об чем не думаю — мне
все равно. Мне жаль только, что я полюбил такую, как вы…
Дело в
том, что я хотел ее тотчас послать к Катерине Николаевне, чтоб попросить
ту в ее квартиру и
при Татьяне же Павловне возвратить документ, объяснив
все и раз навсегда…
Неточные совпадения
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между
тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине //
При вдохновительной луне.
От такого предложения никто не мог отказаться. Свидетели уже
при одном наименованье рыбного ряда почувствовали аппетит; взялись
все тот же час за картузы и шапки, и присутствие кончилось. Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чичикову:
Цветы и ленты на шляпе,
вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит
вся площадь, а носильщики между
тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по
всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает
весь хлебный арсенал, пока не перегрузится
весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется,
при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича
при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не
то что кухарка…