Неточные совпадения
Вон мелькнули в окнах четыре фигуры за четвероугольным столом, предающиеся деловому отдохновению за карточным столом;
вот из другого окна столбом валит дым, обличающий собравшуюся в доме веселую компанию приказных, а быть может, и сановников;
вот послышался вам из соседнего дома смех, звонкий смех, от которого вдруг упало в груди ваше юное сердце, и
тут же, с ним рядом, произносится острота, очень хорошая острота, которую вы уж много раз слышали, но которая, в этот вечер, кажется вам особенно привлекательною, и вы не сердитесь, а как-то добродушно и ласково улыбаетесь ей.
Вот как видят, что время уходит — полевая-то работа не ждет, — ну, и начнут засылать сотского: „Нельзя ли, дескать, явить милость, спросить, в чем следует?“
Тут и смекаешь: коли ребята сговорчивые, отчего ж им удовольствие не сделать, а коли больно много артачиться станут, ну и еще погодят денек-другой.
Жил у нас в уезде купчина, миллионщик, фабрику имел кумачную, большие дела вел. Ну, хоть что хочешь, нет нам от него прибыли, да и только! так держит ухо востро, что на-поди. Разве только иногда чайком попотчует да бутылочку холодненького разопьет с нами —
вот и вся корысть. Думали мы, думали, как бы нам этого подлеца купчишку на дело натравить — не идет, да и все
тут, даже зло взяло. А купец видит это, смеяться не смеется, а так, равнодушествует, будто не замечает.
Вот и вздумал он поймать Ивана Петровича, и научи же он мещанинишку: „Поди, мол, ты к лекарю, объясни, что
вот так и так, состою на рекрутской очереди не по сущей справедливости, семейство большое: не будет ли отеческой милости?“ И прилагательным снабдили, да таким, знаете, все полуимперьялами, так, чтоб у лекаря нутро разгорелось, а за оградой и свидетели, и все как следует устроено: погиб Иван Петрович, да и все
тут.
Повлекут раба божия в острог, а на другой день и идет в губернию пространное донесение, что
вот так и так, „имея неусыпное попечение о благоустройстве города“ — и пошла писать. И чего не напишет! И „изуверство“, и „деятельные сношения с единомышленниками“, и „плевелы“, и „жатва“ — все
тут есть.
Молчит Фейер, только усами, как таракан, шевелит, словно обнюхивает, чем пахнет.
Вот и приходит как-то купчик в гостиный двор в лавку, а в зубах у него цигарка. Вошел он в лавку, а городничий в другую рядом: следил уж он за ним шибко, ну, и свидетели на всякий случай
тут же. Перебирает молодец товары, и всё швыряет, всё не по нем, скверно да непотребно, да и все
тут; и рисунок не тот, и доброта скверная, да уж и что это за город такой, что, чай, и ситцу порядочного найтить нельзя.
— Да
вот и он! — сказал Федор и, обращаясь к Дмитрию Борисычу, прибавил: — А
вот меня из-за вас, сударь, обругали
тут! Зачем только вас носит сюда!
— Милости просим, милости просим, Порфирий Петрович! — восклицает Демьян Иваныч, — а я, любезный друг,
вот помечтал
тут маленько, да, признаться, чуть не соснул. За надобностью, что ли, за какой?
— Это, брат, дело надобно вести так, — продолжал он, — чтоб
тут сам черт ничего не понял. Это, брат, ты по-приятельски поступил, что передо мной открылся; я эти дела
вот как знаю! Я, брат, во всех этих штуках искусился! Недаром же я бедствовал, недаром три месяца жил в шкапу в уголовной палате: квартиры, брат, не было —
вот что!
— Что ручки! — отвечал Трясучкин уныло, —
тут главное дело не ручки, а становым быть!
вот ты об чем подумай!
— Да;
вот я
тут с полчаса уж дежурю, — отвечает он с некоторым ожесточением, — и хоть ты что хочешь! и кашлять принимался, и ногами стучал — нейдет никто! а между тем сам я слышу, как они в соседней комнате разливаются-хохочут!
— Да
вот партию сводили-с, так
тут кой-чего к ладоням пристало-с…
— Что, брат! — говорит Василий Николаич прапорщику Коловоротову, — видно, не заслужил! а мы
вот, видишь, какую индейку
тут кушаем!
— За меня отдадут-с… У меня, Марья Матвевна, жалованье небольшое, а я и
тут способы изыскиваю… стало быть, всякий купец такому человеку дочь свою, зажмуря глаза, препоручить может… Намеднись иду я по улице, а Сокуриха-купчиха смотрит из окна:"
Вот, говорит, солидный какой мужчина идет"… так, стало быть, ценят же!.. А за что? не за вертопрашество-с!
— Так неужто жив сам-деле против кажного их слова уши развесить надобно? Они, ваше высокоблагородие, и невесть чего
тут, воротимшись, рассказывают… У нас
вот тутотка всё слава богу, ничего-таки не слыхать, а в чужих людях так и реки-то, по-ихнему, молочные, и берега-то кисельные…
— А какая у него одежа? пониток черный да вериги железные —
вот и одежа вся. Известно, не без того, чтоб люди об нем не знали; тоже прихаживали другие и милостыню старцу творили: кто хлебца принесет, кто холстеца, только мало он принимал, разве по великой уж нужде. Да и
тут, сударь, много раз при мне скорбел, что по немощи своей, не может совершенно от мира укрыться и полным сердцем всего себя богу посвятить!
Как же ты зимой
тут живешь, старче?" — вопросил я его."А отчего мне-ка не жить, — отвечал он, — снегом келейку мою занесет,
вот и тепло мне, живу без нужды, имя Христово прославляючи".
— Так как же
тут не поверуешь, сударь! — говорит он, обращаясь уже исключительно ко мне, — конечно, живем мы
вот здесь в углу, словно в языческой стороне, ни про чудеса, ни про знамения не слышим, ну и бога-то ровно забудем. А придешь, например, хошь в Москву, а там и камни-то словно говорят! пойдут это сказы да рассказы: там, послышишь, целение чудесное совершилось; там будто над неверующим знамение свое бог показал: ну и восчувствуешь, и растопится в тебе сердце, мягче воску сделается!..
— Нашего брата, странника, на святой Руси много, — продолжал Пименов, — в иную обитель придешь, так даже сердце не нарадуется, сколь тесно бывает от множества странников и верующих. Теперь
вот далеко ли я от дому отшел, а и
тут попутчицу себе встретил, а там: что ближе к святому месту подходить станем, то больше народу прибывать будет; со всех, сударь, дорог всё новые странники прибавляются, и придешь уж не один, а во множестве… так, что ли, Пахомовна?
Забиякин. Да-с,
вот и просьба в этом смысле написана…
тут вот сбоку покрупнее написано вкратце содержание: о медленности крутогорского полицеймейстера Кранихгартена по делу об обиде евреем Гиршелем отставного прапорщика Забиякина — знаете, чтоб его сиятельству сразу было видно, в чем дело.
Живновский.
Тут, батюшка, толку не будет! То есть, коли хотите, он и будет, толк-от, только не ваш-с, а собственный ихний-с!.. Однако вы
вот упомянули о каком-то «якобы избитии» — позвольте полюбопытствовать! я, знаете, с молодых лет горячность имею, так мне такие истории… знаете ли, что я вам скажу? как посмотришь иной раз на этакого гнусного штафирку, как он с камешка на камешок пробирается, да боится даже кошку задеть, так даже кровь в тебе кипит: такая это отвратительная картина!
Живновский. Еще бы! насчет этой исполнительности я просто не человек, а огонь! Люблю, знаете, распорядиться! Ну просто, я вам
вот как доложу: призови меня к себе его сиятельство и скажи: «Живновский, не нравится
вот мне эта борода (указывает на Белугина), задуши его, мой милый!» — и задушу! то есть, сам
тут замру, а задушу.
Живновский. Как же
вот и не сказать
тут, что природа-то все премудро устроила…
вот он готов бы до небес головой-то долезти, ан ему природа говорит: «Шалишь! молода, во Саксоньи не была! изволь-ка посидеть!» Ахти-хти-хти-хти! все, видно, мы люди, все человеки!
Разбитной. Que voulez-vous? [Что
тут поделаешь? (франц.)] мы употребляли все меры… (Стучит по стене.)
Вот!
Шумилова. Да я насчет дому-то… домишко, ваше сиятельство, старый… так, развалящий от покойника остался. Ну,
вот только приходят вчерась землемеры… (Заливается.)
Тут, говорит, какую-то линию вести надо… ой, батюшки!
Только
вот, сударь, чудо какое у нас
тут вышло: чиновник
тут — искусственник, что ли, он прозывается — «плант, говорит, у тебя не как следственно ему быть надлежит», — «А как, мол, сударь, по-вашему будет?» — «А
вот, говорит, как:
тут у тебя, говорит, примерно, зал состоит, так
тут, выходит, следует… с позволенья сказать…» И так, сударь, весь плант сконфузил, что просто выходит, жить невозможно будет.
Бобров. Ничего
тут нет удивительного, Марья Гавриловна. Я вам
вот что скажу — это, впрочем, по секрету-с — я
вот дал себе обещание, какова пора пи мера, выйти в люди-с. У меня на этот предмет и план свой есть. Так оно и выходит, что жена в евдаком деле только лишнее бревно-с. А любить нам друг друга никто не препятствует, было бы на то ваше желание. (Подумавши.) А я, Машенька, хотел вам что-то сказать.
Бобров. Да как же-с; ведь
вот, кажется, целый бы век сидел
тут подле вас да целовался.
Дернов. А то на простой! Эх ты!
тут тысячами пахнет, а он об шести гривенниках разговаривает. Шаромыжники вы все! Ты на него посмотри;
вот он намеднись приходит, дела не видит, а уж сторублевую в руку сует — посули только, да будь ласков. Ах, кажется, кабы только не связался я с тобой! А ты норовишь дело-то за две головы сахару сладить. А хочешь, не будет по-твоему?
Так
вот, изволите ля видеть, с казной потому нам дело иметь естественнее, что
тут, можно сказать, риску совсем не бывает.
Ижбурдин. С казной-то? А
вот как: пошел я, запродавши хлеб-от, к писарю станового, так он мне, за четвертак, такое свидетельство написал,"то я даже сам подивился. И наводнение и мелководие
тут; только нашествия неприятельского не было.
Ижбурдин. Какие они, батюшка, товарищи?
Вот выпить, в три листа сыграть — это они точно товарищи, а помочь в коммерческом деле — это, выходит, особь статья. По той причине, что им же выгоднее, коли я опоздаю ко времени, а как совсем затону — и того лучше. Выходит, что коммерция, что война — это сюжет один и тот же.
Тут всякий не то чтоб помочь, а пуще норовит как ни на есть тебя погубить, чтоб ему просторнее было. (Вздыхает.)
Ижбурдин. А как бы вам объяснить, ваше благородие? Называют это и мошенничеством, называют и просто расчетом — как на что кто глядит. Оно конечно,
вот как тонешь, хорошо, как бы кто тебе помог, а как с другого пункта на дело посмотришь, так ведь не всякому же тонуть приходится. Иной двадцать лет плавает, и все ему благополучно сходит: так ему-то за что ж
тут терять? Это ведь дело не взаимное-с.
Кабы знало оно их, стами рублями
тут бы не отделаться, а теперича
вот, с малого-то ума, ему и сто рублей за медведя кажутся.
Ижбурдин.
Вот, сударь, сами изволите судить, какая
тут может статься коммерция, коли мы антихриста с часу на час поджидаем.
Не тут-то и было! пошевелил вожжами и опять плетется трух-трух."Пошел!" — кричит, слышу, опять мой Михайло Трофимыч, а сам уж и в азарт вошел, и ручонки у него словно сучатся, а кулачонко-то такой миниятюрненький, словно
вот картофелина: ударить-то до смерти хочется, а смелости нет!
Судили там, рядили, кому
тут верить: один говорит: смерть, другой говорит: умертвие;
вот и прислали к нам Михаила Трофимыча, хуже-то, знать, не нашли.
«Везде, говорит, был; на вас только и надежда; нигде суда нет!»
Вот, видите ли, он даже не понимает, что я не для того
тут сижу, чтоб ихние эти мелкие дрязги разбирать; мое дело управлять ими, проекты сочинять, pour leur bien, наблюдать, чтоб эта машина как-нибудь не соскочила с рельсов —
вот моя административная миссия.
Слова нет, надо между ними вводить какие-нибудь новости, чтоб они видели, что
тут есть заботы, попечения, и все это, знаете, неусыпно, — но какие новости?
Вот я, например, представил проект освещения изб дешевыми лампами. Это и само по себе полезно, и вместе с тем удовлетворяет высшим соображениям, потому что l’armée, mon cher, demande des soldats bien portants, [армия, дорогой мой, требует здоровых солдат (франц.).] а они там этой лучиной да дымом бог знает как глаза свои портят.
А если у меня его нет, так не подлец же я в самом деле, чтобы для меня из-за этого уж и места на свете не было… нет, любезный друг,
тут как ни кинь, все клин!
тут, брат, червяк такой есть —
вот что!
— Нет, — начал он снова, —
тут что-нибудь да есть такое, какая-нибудь да вкралась
тут опечатка, что нет
вот да и нет тебе места на свете!
— Нет-с, Павел Петрович, положил-с, это именно как пред богом, — положил-с, — это верно-с. Только
вот приходит теперь двенадцатый год к концу… мне бы, то есть, пользу бы начать получать, ан
тут торги новые назначают-с. Так мне бы, ваше высокоблагородие, желательно, чтоб без торгов ее как-нибудь…
— Да потому, что
вот задумали всех блох переловите… Сами согласитесь, что ведь на это порошок такой нужен и что с одними пальцами, как бы они ни были прытки,
тут не уедешь далеко… А ну, покажите-ка мне ваш порошок!
Вот и стал я ей припоминать, все припомнил: и Михейку рыжего, и татарина-ходебщика, и станового — всех
тут назвал… что ж, мол, хуже я их, что ли?
— Да как же
тут свяжешься с эким каверзником? — заметил смотритель, —
вот намеднись приезжал к нам ревизор, только раз его в щеку щелкнул, да и то полегоньку, — так он себе и рожу-то всю раскровавил, и духовника потребовал:"Умираю, говорит, убил ревизор!" — да и все
тут. Так господин-то ревизор и не рады были, что дали рукам волю… даже побледнели все и прощенья просить начали — так испужались! А тоже, как шли сюда, похвалялись: я, мол, его усмирю! Нет, с ним свяжись…
Оно точно, что он словно ни при чем
тут, а как
вот хошь бы и тебя, примерно, ноне муж потаскал да завтра потаскал, так и тебе бы, чай, тасканцы-то приелись…
Эти тетрадки самый для нас выгодный промысел; покупает их народ больше неграмотный, которому и невесть чего
тут наскажешь:
вот он, наслушавшись-то, и точно готов на стену лезти.
Нет,
тут совсем дело другое:
тут, сударь,
вот антихрист примешался,
тут старина родная, земство, и мало ли еще чего.
Ну, и Андрияшка
тут смеется, сосуд сатанин, словно от того ему радость сердечная, что
вот благодетеля своего погубил. Бывают, сударь, экие скареды, что просто тебя из-за ничего, без всякой, то есть, выгоды загубить готовы.
Выложил он мне
тут же тысячу серебряных рублей, однако и те частный взял:"Ты, говорит, пожалуй, с деньгами-то здесь останешься, да опять смуту заводить станешь, а
вот, говорит, тебе на дорогу двадцать целковеньких, ступай восвояси".