Неточные совпадения
Если б ей сказали, что Степан Владимирыч кого-нибудь убил, что головлевские мужики взбунтовались
и отказываются идти на барщину или что крепостное право рушилось, —
и тут она не была бы до такой степени поражена.
«А что,
если б всех этих мух к нему в хайлу препроводить — то-то бы, чай, небо с овчинку показалось!» — вдруг осеняет Головлева счастливая мысль,
и он уже начинает подкрадываться к купцу рукой, чтобы привести свой план в исполнение, но на половине пути что-то припоминает
и останавливается.
Подумайте только:
если б, при таком моем исступлении, вдруг кто-нибудь на озорство крикнул: тридцать пять тысяч даю! — ведь я, пожалуй, в беспамятстве-то
и все сорок надавала бы!
—
Если вы позволите мне, милый друг маменька, выразить мое мнение, — сказал он, — то вот оно в двух словах: дети обязаны повиноваться родителям, слепо следовать указаниям их, покоить их в старости — вот
и все.
Если б вам пришлось даже
и переступить, в минуту родительского гнева, меру справедливости —
и тут мы не смеем роптать, потому что пути провидения скрыты от нас.
— Точно так, маменька,
если милость ваша будет. Оставить его на том же положении, как
и теперь, да
и бумагу насчет наследства от него вытребовать.
Ненавистник он мне, всю жизнь он меня казнил да позорил, а наконец
и над родительским благословением моим надругался, а все-таки,
если ты его за порог выгонишь или в люди заставишь идти — нет тебе моего благословения!
Если б Арина Петровна слышала этот диалог, наверно, она не воздержалась бы, чтоб не сказать: ну, затарантила таранта! Но Степка-балбес именно тем
и счастлив был, что слух его, так сказать, не задерживал посторонних речей. Иудушка мог говорить сколько угодно
и быть вполне уверенным, что ни одно его слово не достигнет по назначению.
—
И опять-таки скажу: хочешь сердись, хочешь не сердись, а не дело ты говоришь!
И если б я не был христианин, я бы тоже… попретендовать за это на тебя мог!
Павел Владимирыч лежал весь багровый
и чуть не задыхался.
Если б он мог в эту минуту разбить себе голову, он несомненно сделал бы это.
— Уж
если отцу достанется, он, бабушка, никому ничего не даст, — удостоверяет Петенька, — я даже так думаю, что он
и нас-то наследства лишит.
Может быть, она бы
и перемогла свое отвращение,
если б была в виду цель, которая оправдывала бы ее усилия, но именно цели-то
и не было.
Спросите себя: что было бы с Аделью,
если б авторам вздумалось продолжить свою пьесу еще на пять таких же актов,
и вы можете безошибочно ответить на этот вопрос, что в продолжение следующих четырех актов Адель опять будет осквернять супружеское ложе, а в пятом опять обратится к публике с тем же заявлением.
Следует ли по этому случаю радоваться или соболезновать — судить об этом не мое дело. Думаю, однако ж, что
если лицемерие может внушить негодование
и страх, то беспредметное лганье способно возбудить докуку
и омерзение. А потому самое лучшее — это, оставив в стороне вопрос о преимуществах лицемерия сознательного перед бессознательным или наоборот, запереться
и от лицемеров,
и от лгунов.
— Постой, попридержи свои дерзости, дай мне досказать. Что это не одни слова — это я тебе сейчас докажу… Итак, я тебе давеча сказал:
если ты будешь просить должного, дельного — изволь, друг! всегда готов тебя удовлетворить! Но ежели ты приходишь с просьбой не дельною — извини, брат! На дрянные дела у меня денег нет, нет
и нет!
И не будет — ты это знай!
И не смей говорить, что это одни «слова», а понимай, что эти слова очень близко граничат с делом.
Ну, да уж
если так Богу угодно, то
и мы святой его воле покоряться должны!
Если бы она следила за собой пристальнее, то даже в Погорелке, в те минуты, когда в ней еще только зарождались проекты трудовой жизни, когда она видела в них нечто вроде освобождения из плена египетского, — даже
и тогда она могла бы изловить себя в мечтах не столько работающею, сколько окруженною обществом единомыслящих людей
и коротающею время в умных разговорах.
—
И все, мой друг, так делают. Сперва чай пьют, потом, кто привык завтракать — завтракают, а вот я не привык завтракать —
и не завтракаю; потом обедают, потом вечерний чай пьют, а наконец,
и спать ложатся. Что же! кажется, в этом ни смешного, ни предосудительного нет! Вот,
если б я…
— Вот
если б я кого-нибудь обидел, или осудил, или дурно об ком-нибудь высказался — ну, тогда точно! можно бы
и самого себя за это осудить! А то чай пить, завтракать, обедать… Христос с тобой! да
и ты, как ни прытка, а без пищи не проживешь!
Хоть
и велит Бог от старшего даже поучение принять — ну, да уж
если я тебя обидел, Бог с тобой! сердись на меня!
— А покушать? отобедать-то на дорожку? Неужто ж ты думала, что дядя так тебя
и отпустит!
И ни-ни!
и не думай! Этого
и в заводе в Головлеве не бывало! Да маменька-покойница на глаза бы меня к себе не пустила,
если б знала, что я родную племяннушку без хлеба-соли в дорогу отпустил!
И не думай этого!
и не воображай!
Если б этого участия не было — Бог знает, что бы ему пришлось предпринять, чтобы смять это пакостное дело, при одном воспоминании о котором он ежился
и отплевывался.
Чувство, которое пробуждалось в ней при этой последней мысли, было похоже на ненависть
и даже непременно перешло бы в ненависть,
если б не находило для себя отвлечения в участии Арины Петровны, которая добродушной своей болтовней не давала ей времени задуматься.
Седьмой час вечера. Порфирий Владимирыч успел уже выспаться после обеда
и сидит у себя в кабинете, исписывая цифирными выкладками листы бумаги. На этот раз его занимает вопрос: сколько было бы у него теперь денег,
если б маменька Арина Петровна подаренные ему при рождении дедушкой Петром Иванычем, на зубок, сто рублей ассигнациями не присвоила себе, а положила бы вкладом в ломбард на имя малолетнего Порфирия? Выходит, однако, немного: всего восемьсот рублей ассигнациями.
—
И ежели мы долго не едим хлеба видимого, — продолжал он, — то чувствуем голод телесный;
если же продолжительное время не вкушаем хлеба духовного…
— Вот уж правду погорелковская барышня сказала, что страшно с вами. Страшно
и есть. Ни удовольствия, ни радости, одни только каверзы… В тюрьме арестанты лучше живут. По крайности,
если б у меня теперича ребенок был — все бы я забаву какую ни на есть видела. А то на-тко! был ребенок —
и того отняли!
В сущности, она никогда серьезно об этом не думала
и даже была бы очень изумлена,
если б ей вдруг предложили возвратиться в родительский дом; но она догадывалась, что Порфирий Владимирыч пуще всего боится, чтоб она не ушла.
Он вдруг как-то понял, что, несмотря на то, что с утра до вечера изнывал в так называемых трудах, он, собственно говоря, ровно ничего не делал
и мог бы остаться без обеда, не иметь ни чистого белья, ни исправного платья,
если б не было чьего-то глаза, который смотрел за тем, чтоб его домашний обиход не прерывался.
Прежде,
если б конторщик позволил себе хотя малейшую неаккуратность в доставлении рапортичек о состоянии различных отраслей хозяйственного управления, он наверное истиранил бы его поучениями; теперь — ему по целым неделям приходилось сидеть без рапортичек,
и он только изредка тяготился этим, а именно, когда ему нужна была цифра для подкрепления каких-нибудь фантастических расчетов.
Очень вероятно, что он долго блуждал бы таким образом мыслью,
если б показавшаяся у Нагловки черная точка обыкновенным порядком помелькала
и исчезла; но она все росла
и росла
и, наконец, повернула на гать, ведущую к церкви.
— Ежели ты об сестрице так убиваешься — так
и это грех! — продолжал между тем поучать Иудушка, — потому что хотя
и похвально любить сестриц
и братцев, однако,
если Богу угодно одного из них или даже
и нескольких призвать к себе…
Аннинька всегда отдавала полную справедливость Любиньке,
и если б ей сказали, например, что Любинька «неподражаемо» поет куплеты из «Полковника старых времен» — она, разумеется, нашла бы это совершенно натуральным
и охотно поверила бы.
— Можно
и остаться,
если хочешь. Старший оклад опять получишь, впереди Налимовой пойдешь.
На несчастье Анниньки, у Кукишева явилась новая «идея», которую он начал преследовать с обычным упорством. Как человеку неразвитому
и притом несомненно неумному, ему казалось, что он очутится наверху блаженства,
если его «краля» будет «делать ему аккомпанемент», то есть вместе с ним станет пить водку.
Если их прежде не манило в Погорелку, то теперь
и подавно.
Ах,
если б все это забыть!
если б можно было хоть в мечте создать что-нибудь иное, какой-нибудь волшебный мир, который заслонил бы собою
и прошедшее
и настоящее.
Все это были озорливые, пустомысленные
и никуда не пригодные пьянчуги, так что головлевская семья, наверное, захудала бы окончательно,
если бы посреди этой пьяной неурядицы случайным метеором не блеснула Арина Петровна.
Хмельные беседы продолжались далеко за полночь,
и если б их не смягчала хмельная же беспорядочность мыслей
и речей, то они, на первых же порах, могли бы разрешиться чем-нибудь ужасным.
Если б еще оно взаправду раздавило — это было бы самое лучшее; но ведь он живуч — пожалуй,
и выползет.