Неточные совпадения
Я уже не
спрашиваю, кто этот Адам Абрамович и за сколько он приобрел мельницу.
— Ды вы знаете ли, как Балясины состояние приобрели? —
спрашивал старичок-стряпчий.
Какую они вчерась покупку сделали!» — «Какая такая покупка?» —
спрашивает наш-то.
Вошел в каюту и улегся на диван, не
спросив даже рюмки водки, — поступок, которым, как известно, ознаменовывает свое прибытие всякий сколько-нибудь сознающий свое достоинство русский пассажир.
Прошлую весну совсем было здесь нас залило, ну, я, признаться, сам даже предложил: «Не помолебствовать ли, друзья?» А они в ответ: «Дождь-то ведь от облаков; облака, что ли, ты заговаривать станешь?» От кого, смею
спросить, они столь неистовыми мыслями заимствоваться могли?
Спрашиваю вновь: как жить и не погибнуть в подобной обстановке, среди вечного жужжания глупых речей, не имея ничего перед глазами, кроме зрелища глупых дел?
— А по моему мнению, это не только не к оправданию, но даже к отягчению их участи должно послужить. Потому, позвольте вас
спросить: зачем с их стороны поспешность такая вдруг потребовалась? И зачем, кабы они ничего не опасались, им было на цыпочках идти? Не явствует ли…
— Но почему же они предприняли именно ее, а не другую какую игру, и предприняли именно в такой момент, когда меня завидели? Позвольте спросить-с?
— Об этом вы бы у них
спросили!
— Вы бы у Васютки и
спросили, кто, мол, тебя выучил на «мерзавца» «мерзавцем» отвечать?
— Благодарю вас, я потом обедать
спрошу. Вот капитан, вероятно, не откажется. Садитесь, пожалуйста.
— Вы знаете господина Парначева? —
спросил Колотов хозяина.
Вот почему я, как друг, прошу и, как мать, внушаю: берегись этих людей! От них всякое покровительство на нас нисходит, а между прочим, и напасть. Ежели же ты несомненно предвидишь, что такому лицу в расставленную перед ним сеть попасть надлежит, то лучше об этом потихоньку его предварить и совета его
спросить, как в этом случае поступить прикажет. Эти люди всегда таковые поступки помнят и ценят.
— По правде сказать, невелико вам нынче веселье, дворянам. Очень уж оплошали вы. Начнем хоть с тебя: шутка сказать, двадцать лет в своем родном гнезде не бывал!"Где был? зачем странствовал?" —
спросил бы я тебя — так сам, чай, ответа не дашь! Служил семь лет, а выслужил семь реп!
— На пустые поля да на белоус глядючи. Так, сударь! А надолго ли, смею
спросить, в Чемезово-то собрались?
— То-то. В деревне ведь тоже пить-есть надо. Земля есть, да ее не укусишь. А в Петербурге все-таки что-нибудь добудешь. А ты не обидься, что я тебя
спрошу: кончать, что ли, с вотчиной-то хочешь?
— И лесами подобрались — дрова в цене стали. И вино — статья полезная, потому — воля. Я нынче фабрику миткалевую завел: очень уж здесь народ дешев, а провоз-то по чугунке не бог знает чего стоит! Да что! Я хочу тебя
спросить: пошли нынче акции, и мне тоже предлагали, да я не взял!
— Да что ж «по-моему»? Меня ведь не
спросят!
— Вот это ты дельное слово сказал. Не
спросят — это так. И ни тебя, ни меня, никого не
спросят, сами всё, как следует, сделают! А почему тебя не
спросят, не хочешь ли знать? А потому, барин, что уши выше лба не растут, а у кого ненароком и вырастут сверх меры — подрезать маленечко можно!
Я чувствую, что сейчас завяжется разговор, что Лукьяныч горит нетерпением что-то
спросить, но только не знает, как приступить к делу. Мы едем молча еще с добрую версту по мостовнику: я истребляю папиросу за папиросою, Лукьяныч исподлобья взглядывает на меня.
— Я тебя об деле
спрашиваю, а ты меня или дразнишь, или говорить не хочешь!
— Не видал я ее, Осип Иваныч, не привелось в ту пору. А красавица она у вас, сказывают. Так, значит, вы не одни? Это отлично. Получите концессию, а потом, может быть, и совсем в Петербурге оснуетесь. А впрочем, что ж я! Переливаю из пустого в порожнее и не
спрошу, как у вас в К., все ли здоровы? Анна Ивановна? Николай Осипыч?
— Вы, кажется, писатель? —
спросил дипломат, сопровождая этот вопрос каким-то невыразимо загадочным взглядом, в котором в одинаковой степени смешались и брезгливость, и смутное опасение быть угаданным, и желание подольститься, показать, что и мы, дескать, не чужды…
— Ну-с, господа, как поигрываете? —
спросил дипломат.
При этом перечислении меня так и подмывало
спросить:"Ну, а вы? что вы получаете?"Само собою разумеется, что я, однако ж, воздержался от этого вопроса.
— Да вы
спросите, кто медали-то ему выхлопотал! — ведь я же! — Вы меня
спросите, что эти медали-то стоят! Может, за каждою не один месяц, высуня язык, бегал… а он с грибками да с маслицем! Конечно, я за большим не гонюсь… Слава богу! сам от царя жалованье получаю… ну, частная работишка тоже есть… Сыт, одет… А все-таки, как подумаешь: этакой аспид, а на даровщину все норовит! Да еще и притесняет! Чуть позамешкаешься — уж он и тово… голос подает: распорядись… Разве я слуга… помилуйте!
— Слышали? —
спросил генерал.
И так далее. Исследование обходило все предметы местного производства, и притом не только те, которые уже издавна получили право промысловой гражданственности, но и те, которые даже вовсе не были в данной местности известны, но, при обращении на них должного внимания, могли принести значительные выгоды. В заключение исследователь обыкновенно
спрашивал...
Вот Толстопятов господин или кандауровский барин — все они меня точно так же
спрашивали:"Отчего, мол, Антон, землю нынче работать — себе в убыток?"
Проворочавшись целый час с боку на бок, он встал с тяжелою головой и прежде всего
спросил...
— Вы ведь женаты, кажется? —
спросил Петенька.
Кто я таков и кто они-с? позвольте вас
спросить.
— Тамбыл? —
спросил старик, указывая глазами на балкон.
Всякого
спроси, всякий скажет: сердитые нынче времена пришли!
— И выиграли-с? — в свою очередь, как-то отрывисто
спросил педагог.
— Прост-то прост. Представьте себе, украдется как-нибудь тайком в общую залу, да и рассказывает, как его Бобоша обделала! И так его многие за эти рассказы полюбили, что даже потчуют. Кто пива бутылку
спросит, кто графинчик, а кто и шампанского. Ну, а ей это на руку: пускай, мол, болтают, лишь бы вина больше пили! Я даже подозреваю, не с ее ли ведома он и вылазки-то в общую залу делает.
— Вы в Т. едете? —
спросил педагог у одного из депутатов.
Разумеется, если бы меня
спросили, достигнется ли через это «дозволение» разрешение так называемого"женского вопроса", я ответил бы:"Не знаю, ибо это не мое дело".
Если бы меня
спросили, подвинется ли хоть на волос вопрос мужской, тот извечный вопрос об общечеловеческих идеалах, который держит в тревоге человечество, — я ответил бы:"Опять-таки это не мое дело".
Но Марья Петровна уже вскочила и выбежала из комнаты. Сенечка побрел к себе, уныло размышляя по дороге, за что его наказал бог, что он ни под каким видом на маменьку потрафить не может. Однако Марья Петровна скоро обдумалась и послала девку Палашку
спросить"у этого, прости господи, черта", чего ему нужно. Палашка воротилась и доложила, что Семен Иваныч в баньку желают сходить.
— Желал бы я знать, отчего вы вдруг по-французски заговорили? — угрюмо
спрашивает Митенька.
— Так что же вы предполагаете сделать? — спокойно
спросил Митенька.
— А капитал, милый друг мой, маменька? — мысленно
спрашивает Сенечка.
a propos de quoi, je vous demande un peu? [и из-за чего, я вас
спрашиваю? (франц.)] ужели только потому, что он видит перед собой эту отвратительную волчицу, которая бежит впереди стада с оскаленными зубами?
Спешу к нему,
спрашиваю, что с ним…
P. S. Вчера, в то самое время, как я разыгрывал роли у Полины, Лиходеева зазвала Федьку и поднесла ему стакан водки. Потом
спрашивала, каков барин? На что Федька ответил:"Барин насчет женского полу — огонь!"Должно быть, ей это понравилось, потому что сегодня утром она опять вышла на балкон и стояла там все время, покуда я смотрел на нее в бинокль. Право, она недурна!"
P. S. Лиходеева опять залучила Федьку, дала ему полтинник и сказала, что на днях исправник уезжает в уезд"выбивать недоимки". Кроме того,
спросила: есть ли у меня шуба?.. уж не хочет ли она подарить мне шубу своего покойного мужа… cette naivete! [что за простодушие! (франц.)] Каждый день она проводит час или полтора на балконе, и я без церемоний осматриваю ее в бинокль. Положительно она недурна, а сложена даже великолепно!"
Вы
спрашиваете чаю — вам отвечают, что на станции, где нет буфета, прохлажаться пассажиру не полагается, и указывают на трактир, который отстоит в тридцати — сорока саженях и к которому надо шагать по сугробам.
В минуту вашего появления людской гомон стихает; «гости» сосредоточенно уткнулись в наполненные чаем блюдечки, осторожно щелкают сахар, чмокают губами и искоса поглядывают на ввалившуюся"дворянскую шубу", как будто ждут, что вот-вот из-за приподнятого воротника раздастся старинное:"Эй вы, сиволапые, — брысь!"Но так как нынче подобных возгласов не полагается, то вы просто-напросто освобождаетесь от шубы, садитесь на первое свободное место и скромно
спрашиваете чаю.
— Нет, не то что привыкла, а так как-то. Я не принуждала себя, а просто само собой сделалось. Терпелив он был. Вот и хозяйством я занялась — сама не знаю как. Когда я у папеньки жила, ничто меня не интересовало — помнишь? Любила я, правда, помечтать, а
спроси, об чем — и сама сказать не сумею. А тут вдруг…