Неточные совпадения
Увы! мы стараемся устроиться
как лучше, мы враждуем друг с другом по вопросу о переименовании земских судов в полицейские управления, а в конце концов все-таки убеждаемся, что даже передача следственной части от становых приставов к судебным следователям (мера
сама по себе очень полезная) не избавляет нас от тупого чувства недовольства, которое и после учреждения судебных следователей, по-прежнему, продолжает окрашивать все наши поступки, все житейские отношения наши.
Не начать ли с ревизии
самого принципа обуздания, с разоблачения той массы лганья, которая непроницаемым облаком окружает этот принцип и мешает
как следует рассмотреть его?
Это до такой степени вздор, что даже мы, современные практики и дельцы, отмаливающиеся от общих вопросов,
как от проказы, — даже мы,
сами того не понимая, действуем не иначе,
как во имя тех общечеловеческих определений, которые продолжают теплиться в нас, несмотря на компактный слой наносного практического хлама, стремящегося заглушить их!
Ведь дело не в том, в
какой форме совершается это примирение, а в том, что оно, несмотря на форму, совершается до такой степени полно, что
сам примиряющийся не замечает никакой фальши в своем положении!
Он мечется
как в предсмертной агонии; он предпринимает тысячу действий, одно нелепее и бессильнее другого, и попеременно клянется то отомстить своим обидчикам, то
самому себе разбить голову…
Говоря по совести, оно не только лишено
какой бы то ни было согласованности, но все сплошь
как бы склеено из кусочков и изолированных теорий, из которых каждая питает
саму себя, организуя таким образом
как бы непрекращающееся вавилонское столпотворение.
Подумайте, сколько тут теряется нравственных сил? а если нравственные силы нипочем на современном базаре житейской суеты, то переложите их на гроши и сообразите,
как велик окажется недочет последних, вследствие одного того только, что простец, пораженный унынием, не видит ясной цели ни для труда, ни даже для
самого существования?
— Душа-человек.
Как есть русский. И не скажешь, что немец. И вино пьет, и сморкается по-нашему; в церковь только не ходит. А на работе — дошлый-предошлый! все
сам! И хозяйка у него — все
сама!
— Это ты насчет того, что ли, что лесов-то не будет? Нет, за им без опаски насчет этого жить можно. Потому, он умный. Наш русский — купец или помещик — это так. Этому дай в руки топор, он все безо времени сделает. Или с весны рощу валить станет, или скотину по вырубке пустит, или под покос отдавать зачнет, — ну, и останутся на том месте одни пеньки. А Крестьян Иваныч — тот с умом. У него, смотри,
какой лес на этом
самом месте лет через сорок вырастет!
— Отчего же у него так запущено? — удивляетесь вы, уже безотчетно подчиняясь какому-то странному внушению, вследствие которого выражения «немец» и «запущенность» вам
самим начинают казаться несовместимыми, тогда
как та же запущенность показалась бы совершенно естественною, если бы рядом с нею стояло имя Павла Павловича господина Величкина.
— А та и крайность, что ничего не поделаешь. Павел-то Павлыч, покудова у него крепостные были, тоже с умом был, а
как отошли, значит, крестьяне в казну — он и узнал себя. Остались у него от надела клочочки —
сам оставил: всё получше, с леском, местечки себе выбирал — ну, и не соберет их. Помаялся, помаялся — и бросил. А Сибирян эти клочочки все к месту пристроит.
— Ну вот, его
самого. Теперь он у Адама Абрамыча первый человек состоит. И у него своя фабричка была подле Адам Абрамычевой; и тоже пофордыбачил он поначалу,
как Адам-то Абрамыч здесь поселился. Я-ста да мы-ста, да куда-ста кургузому против нас устоять! Ан через год вылетел. Однако Адам Абрамыч простил. Нынче Прохор-то Петров у него всем делом заправляет — оба друг дружкой не нахвалятся.
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится —
какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его
самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
— Нет, выгода должна быть, только птицы совсем ноне не стало. А ежели и есть птица, так некормна, проестлива.
Как ты ее со двора-то у мужичка кости да кожа возьмешь — начни-ка ее кормить, она
самоё себя съест.
То же
самое должно сказать и о горохах. И прежние мужицкие горохи были плохие, и нынешние мужицкие горохи плохие. Идеал гороха представлял собою крупный и полный помещичий горох, которого нынче нет, потому что помещик уехал на теплые воды. Но идеал этот жив еще в народной памяти, и вот, под обаянием его, скупщик восклицает: «Нет нынче горохов! слаб стал народ!» Но погодите! имейте терпение! Придет Карл Иваныч и таких горохов представит,
каких и во сне не снилось помещикам!
И не одно это припомнил, но и то,
как я краснел, выслушивая эти восклицания. Не потому краснел, чтоб я сознавал себя дураком, или чтоб считал себя вправе поступать иначе, нежели поступал, а потому, что эти восклицания напоминали мне, что я мог поступать иначе,то есть с выгодою для себя и в ущерб другим, и что
самый факт непользования этою возможностью у нас считается уже глупостью.
Стыдно сказать, но делается как-то обидно и больно, когда разом целый кагал смотрит на вас,
как на дурака. Не
самое название смущает, а то указывание пальцами, которое вас преследует на каждом шагу. Вы имели, например, случай обыграть в карты и не обыграли...
— Помилуйте! прекраснейшие люди! С тех
самых пор,
как умер Скачков… словно рукой сняло! Пить совсем даже перестал, в подряды вступил, откупа держал… Дальше — больше. Теперь церковь строит… в Елохове-то, изволите знать? — он-с! А благодеяниев сколько! И
как, сударь, благодеяния-то делает! Одна рука дает, другая не ведает!
— Помилуйте!
как же не можно! в субботу торги назначены!
Как мне не знать: я
сам со стороны купца Толстопятова в конкурсе состою!
— Да уж будьте покойны! Вот
как: теперича в Москву приедем — и не беспокойтесь! Я все
сам… я
сам все сделаю! Вы только в субботу придите пораньше. Не пробьет двенадцати, а уж дом…
Еще на глазах у начальства она и туда и сюда, но
как только начальство за дверь — она сейчас же язык высунет и
сама над собою хохочет.
Рассудите
сами,
какой олимпиец не отступит перед этою беззаветною наивностью? «Посмотри на бога!» — шутка сказать! А ну,
как посмотришь, да тут же сквозь землю провалишься!
Как не смутиться перед этим напоминанием,
как не воскликнуть: «Бог с вами! живите, множитесь и наполняйте землю!»
Так именно и поступили молодые преемники Держиморды. Некоторое время они упорствовали, но, повсюду встречаясь с невозмутимым «посмотри на бога!», — поняли, что им ничего другого не остается,
как отступить. Впрочем, они отступили в порядке. Отступили не ради двугривенного, но гордые сознанием, что независимо от двугривенного нашли в себе силу простить обывателей. И чтобы маскировать неудачу предпринятого ими похода,
сами поспешили сделать из этого похода юмористическую эпопею.
— Однако,
какая пропасть гнезд! А мы-то, простаки, ездим, ходим, едим, пьем, посягаем — и даже не подозреваем, что все эти отправления совершаются нами в
самом, так сказать, круговороте неблагонамеренностей!
Я вспомнил былое, когда Терпибедов был еще,
как говорится, в
самой поре и служил дворянским заседателем в земском суде.
— В Москве, сударь! в яме за долги года с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в
самых, знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья получает. Да и
какое уж его писанье! и перо-то он не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за того только и держат, что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим — и актец совершит.
— Да-с, претерпел-таки. Уж давно думаю я это
самое Монрепо побоку — да никому, вишь, не требуется. Пантелею Егорову предлагал: «Купи, говорю! тебе, говорю, все одно, чью кровь ни сосать!» Так нет, и ему не нужно! «В твоем, говорит, Монрепо не людям, а лягушкам жить!» Вот, сударь,
как нынче бывшие холопы-то с господами со своими поговаривают!
— Следственно, прихожу я к ним вроде
как бы для беседы, а
сам, между прочим, в голове свой особый предмет держу.
— Ну, да, подслушивали. Вот это
самое подслушиванием и называется. Ведь вы же
сами сейчас сказали, что даже не успели «потрафить»,
как господин Парначев отворил дверь? Стало быть…
— То есть,
как бы вам сказать! Кто говорит: отнял, а кто говорит: Мосягин
сам оплошал. Прогорел, значит. А главная причина, Пантелей Егоров теперича очень большое засилие взял — ну, Мосягину против его веры и нету.
— По здешнему месту насчет дураков даже очень строго. Вроде
как даже имением своим владеть недостойными почитаются… Сейчас, это, или
сам от своей глупости прогорит, или унесет у него кто-нибудь…
Да и
сам он беспрестанно то садился на стул, то опрометью вскакивал с него,
как бы вследствие давления какой-то скрытой пружины.
— А так мы их понимаем,
как есть они по всей здешней округе
самый вредный господин-с. Теперича, ежели взять их да еще господина Анпетова, так это именно можно сказать: два сапога — пара-с!
И
как вы люди темные, то от этого
самого, значит, все вас обижают.
Опять и это: «Всякий будто человек может
сам себе удовлетворение сделать» — где же это видано! в
каких бессудных землях-с! «Ах! думаю, далеконько вы, Валериан Павлыч, камешок-то забрасываете, да
как бы
самим потом вытаскивать его не пришлось!» И сейчас же мне, сударь, после того мысль вошла.
Наказание, милая маменька, не есть что-либо самостоятельное. Это не что иное,
как естественное и неизбежное последствие
самого преступления — и ничего более.
P. S. Помните ли вы Ерофеева, милая маменька? того
самого Ерофеева, который к нам по праздникам из школы хаживал? Теперь он адвокат, и представьте себе,
какую штуку удрал! — взял да и объявил себя специалистом по части скопцов! До тех пор у него совсем дел не было, а теперь от скопцов отбою нет! На днях выиграл одно дело и получил сорок тысяч. Сорок тысяч, милая маменька!! А ведь он даже не очень умный!
Даже братец Григорий Николаич, который,
как ты знаешь,
сам этой воли желал, доколе она не пришла, — и тот теперь смирился и говорит:"je crois que le knout ferait bien mieux leurs affaires!"[думаю, им куда лучше бы кнут! (франц.)]
— Я пришел к тому убеждению, что недостаточность результатов происходит оттого, что тут употребляются совсем не те приемы. Я не знаю, что именно нужно, но бессилие старых, традиционных уловок для меня очевидно. Они без пользы ожесточают злоумышленников, между тем
как нужно, чтобы дело
само собой, так сказать, скользя по своей естественной покатости, пришло к неминуемому концу. Вот мой взгляд. Вы, мой друг, человек новый и современный — вы должны понять меня. Поэтому я решился поручить это дело вам.
Помни, что все в сем мире от бога, и что мы в его руках не что иное,
как орудие, которое
само не знает, куда устремляется и что в сей жизни достигнуть ему предстоит.
Вы,
как Исав, готовы за горшок чечевицы продать все так называемые основы ваши! вы говорите о святости вашего суда, а
сами между тем на каждом шагу делаете из него или львиный ров, или сиренскую прелесть! вы указываете на брак,
как на основу вашего гнилого общества, а
сами прелюбодействуете! вы распинаетесь за собственность, а
сами крадете! вы со слезами на глазах разглагольствуете о любви к отечеству, а
сами сапоги с бумажными подметками ратникам ставите!
Много помог мне и уланский офицер, особливо когда я открыл ему раскаяние Филаретова. Вот истинно добрейший малый, который даже
сам едва ли знает, за что под арестом сидит! И сколько у него смешных анекдотов! Многие из них я генералу передал, и так они ему пришли по сердцу, что он всякий день,
как я вхожу с докладом, встречает меня словами:"Ну, что,
как наш улан! поберегите его, мой друг! тем больше, что нам с военным ведомством ссориться не приходится!"
Но я могу сказать положительно, что вот уже целый месяц,
как вы подвергаете меня
самым непростительным истязаниям.
— То-то, говорю: чти! Вот мы, чернядь,
как в совершенные лета придем, так
сами домой несем! Родитель-то тебе медную копеечку даст, а ты ему рубль принеси! А и мы родителей почитаем! А вы, дворяна, ровно малолетные, до старости все из дому тащите —
как же вам родителей не любить!
— Настоящая цена — христианская цена. Чтоб ни мне, ни тебе — никому не обидно; вот
какая это цена! У тебя
какая земля! И тебе она не нужна, и мне не нужна! Вот по этому
самому мачтабу и прикладывай, чего она стоит!
— Посмотри! что ж, и посмотреть не худое дело! Старики говаривали:"Свой глазок — смотрок!"И я вот стар-стар, а везде
сам посмотрю. Большая у меня сеть раскинута, и не оглядишь всеё — а все как-то сердце не на месте,
как где
сам недосмотришь! Так день-деньской и маюсь. А, право, пять тысяч дал бы! и деньги припасены в столе — ровно
как тебя ждал!
— А по-твоему, барин, не бунт! Мне для чего хлеб-то нужен?
сам, что ли, экую махину съем! в амбаре, что ли, я гноить его буду? В казну, сударь, в казну я его ставлю! Армию, сударь, хлебом продовольствую! А ну
как у меня из-за них, курицыных сынов, хлеба не будет! Помирать, что ли, армии-то! По-твоему это не бунт!
Соображение, что, по милости мужиков, не соглашающихся взять настоящуюцену, армия может встретить препятствие в продовольствии, было так решительно и притом так полно современности, что я даже
сам испугался,
каким образом оно прежде не пришло мне в голову.
— Вот это ты дельное слово сказал. Не спросят — это так. И ни тебя, ни меня, никого не спросят,
сами всё,
как следует, сделают! А почему тебя не спросят, не хочешь ли знать? А потому, барин, что уши выше лба не растут, а у кого ненароком и вырастут сверх меры — подрезать маленечко можно!
— Много денег,
сам знаю, что много! Ради родителей вызволить барина хотел,
как еще маленьким человеком будучи, ласку от них видел!