Неточные совпадения
Я знаю все
это, но и
за всем тем — не только остаюсь при
этой дурной привычке, но и виновным в преднамеренном бездельничестве признать себя не могу.
Напротив того, я чувствую, что субъект, произносящий
эти предостережения, сам ходит на цыпочках, словно боится кого разбудить; что он серьезно чего-то ждет, и в ожидании, пока придет
это «нечто», боится не только
за будущее ожидаемого, но и
за меня, фрондёра,
за меня, который непрошеным участием может скомпрометировать и «дело обновления», и самого себя.
За минуту я горел агитационною горячкою и готов был сложить голову, лишь бы добиться «ясного» закона о потравах; теперь — я значительно хладнокровнее смотрю на
это дело и рассуждаю о нем несколько иначе.
Видя, что исконные регуляторы его жизни поломаны, он не задается мыслью: что ж
это за регуляторы, которые ломаются при первом прикосновении к ним? не они ли именно и измяли, и скомкали всю его жизнь? — но прямо и искренно чувствует себя несчастливым.
Допустим, однако ж, что жизнь какого-нибудь простеца не настолько интересна, чтоб вникать в нее и сожалеть о ней. Ведь простец —
это незаметная тля, которую высший организм ежемгновенно давит ногой, даже не сознавая, что он что-нибудь давит! Пусть так! Пусть гибнет простец жертвою недоумений! Пусть осуществляется на нем великий закон борьбы
за существование, в силу которого крепкий приобретает еще большую крепость, а слабый без разговоров отметается
за пределы жизни!
Ужели же, хотя в виду того, что простец съедобен, — что он представляет собою лучшую anima vilis, [«гнусную душу», то есть подопытное животное (лат.)] на которой может осуществляться закон борьбы
за существование, — ужели в виду хоть
этих удобств найдется себялюбец из «крепких», настолько ограниченный, чтобы желать истребления «простеца» или его окончательного обессиления?
— Очень уж вы, сударь, просты! — утешали меня мои м — ские приятели. Но и
это утешение действовало плохо. В первый раз в жизни мне показалось, что едва ли было бы не лучше, если б про меня говорили: «Вот молодец! налетел, ухватил
за горло — и делу конец!»
— Пустое дело. Почесть что задаром купил. Иван Матвеич, помещик тут был, господин Сибиряков прозывался. Крестьян-то он в казну отдал. Остался у него лесок — сам-то он в него не заглядывал, а лесок ничего, хоть на какую угодно стройку гож! — да болотце десятин с сорок. Ну, он и говорит, Матвей-то Иваныч: «Где мне, говорит, с
этим дерьмом возжаться!» Взял да и продал Крестьян Иванычу
за бесценок. Владай!
—
Это ты насчет того, что ли, что лесов-то не будет? Нет,
за им без опаски насчет
этого жить можно. Потому, он умный. Наш русский — купец или помещик —
это так.
Этому дай в руки топор, он все безо времени сделает. Или с весны рощу валить станет, или скотину по вырубке пустит, или под покос отдавать зачнет, — ну, и останутся на том месте одни пеньки. А Крестьян Иваныч — тот с умом. У него, смотри, какой лес на
этом самом месте лет через сорок вырастет!
Я уже не спрашиваю, кто
этот Адам Абрамович и
за сколько он приобрел мельницу.
А вот кстати, в стороне от дороги,
за сосновым бором, значительно, впрочем, поредевшим, блеснули и золоченые главы одной из тихих обителей. Вдали, из-за леса, выдвинулось на простор темное плёсо монастырского озера. Я знал и
этот монастырь, и
это прекрасное, глубокое рыбное озеро! Какие водились в нем лещи! и как я объедался ими в годы моей юности! Вяленые, сушеные, копченые, жареные в сметане, вареные и обсыпанные яйцами — во всех видах они были превосходны!
—
Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И
за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Восклицание «уж так нынче народ слаб стал!» составляет в настоящее время модный припев градов и весей российских. Везде, где бы вы ни были, — вы можете быть уверены, что услышите
эту фразу через девять слов на десятое. Вельможа в раззолоченных палатах, кабатчик
за стойкой, земледелец
за сохою — все в одно слово вопиют: «Слаб стал народ!» То же самое услышали мы и на постоялом дворе.
Остается, стало быть, единственное доказательство «слабости» народа —
это недостаток неуклонности и непреоборимой верности в пастьбе сельских стад. Признаюсь,
это доказательство мне самому, на первый взгляд, показалось довольно веским, но, по некотором размышлении, я и его не то чтобы опровергнул, но нашел возможным обойти. Смешно, в самом деле, из-за какого-нибудь десятка тысяч пастухов обвинить весь русский народ чуть не в безумии! Ну, запил пастух, — ну, и смените его, ежели не можете простить!
Но вот и опять дорога. И опять по обеим сторонам мелькают всё немцы, всё немцы. Чуть только клочок поуютнее, непременно там немец копошится, рубит, колет, пилит, корчует пни. И всё
это только еще пионеры, разведчики,
за которыми уже виднеется целая армия.
Станция была тускло освещена. В зале первого класса господствовала еще пустота;
за стойкой, при мерцании одинокой свечи, буфетчик дышал в стаканы и перетирал их грязным полотенцем. Даже мой приход не смутил его в
этом наивном занятии. Казалось, он говорил: вот я в стакан дышу, а коли захочется, так и плюну, а ты будешь чай из него пить… дуррак!
— Ну, вот! вот он самый и есть! Так жил-был
этот самый Скачков, и остался он после родителя лет двадцати двух, а состояние получил — счету нет! В гостином дворе пятнадцать лавок, в Зарядье два дома, на Варварке дом,
за Москвой-рекой дом, в Новой Слободе… Чистоганом миллион… в товаре…
Наконец я решаюсь, так сказать, замереть, чтобы не слышать
этот разговор; но едва я намереваюсь привести
это решение в исполнение, как
за спиной у меня слышу два старушечьих голоса, разговаривающих между собою.
Он сел
за один переход до Л. и в течение
этого переезда вел себя совершенно молчаливо.
Сообразив все
это, он выпивает рюмку
за рюмкой, и не только предает забвению вопрос о небытии, но вас же уму-разуму учит, как вам
это бытие продолжить, упрочить и вообще привести в цветущее состояние.
— Тяжело, милый друг, народушке! ничем ты от
этой болести не откупишься! — жаловались в то время друг другу обыватели и, по неопытности, один
за другим прекращали свое существование.
— Сам в первой сохе и в первой косе. Барыши, однако, они делят совершенно сообразно с указаниями экономической науки: сначала высчитывают проценты на основной и оборотный капиталы (
эти проценты неблагонамеренный берет в свою пользу); потом откладывают известный процент на вознаграждение
за труд по ведению предприятия (
этот процент тоже берет неблагонамеренный, в качестве руководителя работ); затем остальное складывают в общую массу.
— Ну, до этого-то еще далеко! Они объясняют
это гораздо проще; во-первых, дробностью расчетов, а во-вторых, тем, что из-за какого-нибудь гривенника не стоит хлопотать. Ведь при
этой системе всякий старается сделать все, что может, для увеличения чистой прибыли, следовательно, стоит ли усчитывать человека в том, что он одним-двумя фунтами травы накосил меньше, нежели другой.
— Извольте же продолжать, Никифор Петрович! — солидно протянул отец Арсений. — Вы сказали «
за кляузы»… извольте же объяснить, какого рода и по какому случаю
эта называемая вами кляуза начало свое получила?
«Вы, — говорит мне господин Парначев, — коли к кому в гости приходите, так прямо идите, а не подслушивайте!» А Лука Прохоров сейчас же
за шапку и так-таки прямо и говорит: «Мы, говорит, Валериан Павлыч, об
этом предмете в другое время побеседуем, а теперь между нами лишнее бревнышко есть».
— Как выгнали,
это, они меня, иду я к себе домой и думаю:
за что он меня обидел!
И так
это мне обидно сделалось, глядя на ихнее невежество, что, кажется, деньги
эти самые, которые они мне
за чай потом заплатили… кажется, скорее
за окно бы их вышвырнул, нечем таких посетителев у себя принимать!
Не знаю, так ли объяснил братец (он у нас привык обо всем в ироническом смысле говорить,
за что и по службе успеха не имел), но ежели так, то, по-моему,
это очень хорошо.
"Да поймите же вы меня, говорит: ведь я доподлинно знаю, что ничего
этого нет, а между тем вот сижу с вами и четки перебираю!"Так
это нас с сестрицей офраппировало, что мы сейчас же
за отцом Федором гонца послали.
Генерал сказал правду: все
эти «предвкушения» представляют только внешний предлог,
за которым скрываются очень важные преступные цели.
"По получении твоего письма, голубчик Николенька, сейчас же послала
за отцом Федором, и все вместе соединились в теплой мольбе всевышнему о ниспослании тебе духа бодрости, а начальникам твоим долголетия и нетленных наград. И когда все
это исполнилось, такое в душе моей сделалось спокойствие, как будто тихий ангел в ней пролетел!
Очень часто мы видим, что высшие лица опыты разные производят, а низшие
этим соблазняются и
за настоящее принимают.
Истинно многомятежная жизнь его была! сколько он
за гнусные свои идеи пострадал — так
это даже вчуже вспомнить больно!
— Я-то сержусь! Я уж который год и не знаю, что
за «сердце» такое на свете есть! На мужичка сердиться! И-и! да от кого же я и пользу имею, как не от мужичка! Я вот только тебе по-христианскому говорю: не вяжись ты с мужиком! не твое
это дело! Предоставь мне с мужика получать! уж я своего не упущу, всё до копейки выберу!
— Хлебом нынче
за первый сорт торговать. Насчет податей строго стало, выкупные требуют — ну, и везут. Иному и самому нужно, а он от нужды везет. Очень
эта операция нынче выгодная.
— И дело. Вперед наука. Вот десять копеек на пуд убытку понес да задаром тридцать верст проехал. Следственно, в предбудущем, что ему ни дай — возьмет. Однако
это, брат, в наших местах новость! Скажи пожалуй, стачку затеяли! Да
за стачки-то нынче, знаешь ли, как! Что ж ты исправнику не шепнул!
— А по-твоему, барин, не бунт! Мне для чего хлеб-то нужен? сам, что ли, экую махину съем! в амбаре, что ли, я гноить его буду? В казну, сударь, в казну я его ставлю! Армию, сударь, хлебом продовольствую! А ну как у меня из-за них, курицыных сынов, хлеба не будет! Помирать, что ли, армии-то! По-твоему
это не бунт!
— А я так денно и нощно об
этом думаю! Одна подушка моя знает, сколь много я беспокойств из-за
этого переношу! Ну, да ладно. Давали христианскую цену — не взяли, так на предбудущее время и пятидесяти копеек напроситесь. Нет ли еще чего нового?
— Да, строгонько ноне насчет
этих чтениев стало. Насчет вина свободно, а насчет чтениев строго.
За ум взялись.
Еще на днях один становой-щеголь мне говорил:"По-настоящему, нас не становыми приставами, а начальниками станов называть бы надо, потому что я, например,
за весь свой стан отвечаю: чуть ежели кто ненадежен или в мыслях нетверд — сейчас же к сведению должен дать знать!"Взглянул я на него — во всех статьях куроед! И глаза врозь, и руки растопырил, словно курицу поймать хочет, и носом воздух нюхает. Только вот мундир — мундир,
это точно, что ловко сидит! У прежних куроедов таких мундирчиков не бывало!
А"кандауровский барин"между тем плюет себе в потолок и думает, что
это ему пройдет даром. Как бы не так! Еще счастлив твой бог, что начальство
за тебя заступилось,"поступков ожидать"велело, а то быть бы бычку на веревочке! Да и тут ты не совсем отобоярился, а вынужден был в Петербург удирать! Ты надеялся всю жизнь в Кандауровке, в халате и в туфлях, изжить, ни одного потолка неисплеванным не оставить — ан нет! Одевайся, обувайся, надевай сапоги и кати, неведомо зачем, в Петербург!
"Пора наконец и
за ум взяться!" — сказал я себе и приступил к делу с мыслью ни на йоту не отступать от
этой решимости.
—
Этого бог еще миловал. Сколько на свете живу, а
за вихры, кроме тятеньки с маменькой, никто еще не дирал. А не велел, значит, Осип Иваныч до себя допущать.
— Эх, Степан Лукьяныч, как
это, братец, ты говоришь:"соврал!"Могу ли я теперича господина обманывать! Может, я через
это самое кусок хлеба себе получить надеюсь, а ты говоришь:"соврал!"А я все одно, что перед богом, то и перед господином! Возьмем теперича хоть
это самое Филипцево! Будем говорить так: что для господина приятнее, пять ли тысяч
за него получить или три? Сказывай!
— Я тебе вот как скажу: будь я теперича при капитале — не глядя бы, семь тысяч
за него дал! Потому что, сейчас бы я первым делом
этот самый лес рассертировал. Начать хоть со строевого… видел, какие по дороге деревья-то стоят… ужастёенные!
Да и он тоже, глядя на мою одёжу, соображает:"
Этот человек, говорит, основательный!"Глядишь — ан мне и уступочка
за мою основательность.
— Что им делается! Цветут красотой — и шабаш. Я нынче со всеми в миру живу, даже с Яшенькой поладил. Да и он
за ум взялся: сколь прежде строптив был, столь нонче покорен. И так
это родительскому сердцу приятно…
Мне досадно было смотреть на роскошный ее пеньюар и на ту нелепую позу, в которой она раскинулась на кушетке, считая ее, вероятно,
за nec plus ultra [верх (лат.)] аристократичности; мне показалось даже, что все
эти «калегварды», в других случаях придающие блеск обстановке, здесь только портят.
В 1848 году путешествовали мы с известным адвокатом Евгением Легкомысленным (для чего я привлек к моему рассказу адвоката Легкомысленного —
этого я и теперь объяснить себе не могу; ежели для правдоподобия, то ведь в 1848 году и адвокатов, в нынешнем значении
этого слова, не существовало!!) по Италии, и, как сейчас помню, жили мы в Неаполе, волочились
за миловидными неаполитанками, ели frutti di mare [дары моря (итал.)] и пили una fiasca di vino. [фляжку вина (итал.)]
Действительно,
это был самый лучший и, по-видимому, даже давно желанный исход из затруднения, в котором неожиданно очутилась веселая компания. Оружие загремело, стулья задвигались, и мы все, вслед
за поднявшеюся Марьей Потапьевной, направились в столовую.