Неточные совпадения
— Это ты насчет
того, что ли, что лесов-то не будет? Нет,
за им без опаски насчет этого жить можно. Потому, он умный. Наш русский — купец или помещик — это так. Этому дай в руки топор, он
все безо времени сделает. Или с весны рощу валить станет, или скотину по вырубке пустит, или под покос отдавать зачнет, — ну, и останутся на
том месте одни пеньки. А Крестьян Иваныч —
тот с умом. У него, смотри, какой лес на этом самом месте лет через сорок вырастет!
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на
все первый сорт. И не
то чтоб себе на пользу —
всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И
за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Восклицание «уж так нынче народ слаб стал!» составляет в настоящее время модный припев градов и
весей российских. Везде, где бы вы ни были, — вы можете быть уверены, что услышите эту фразу через девять слов на десятое. Вельможа в раззолоченных палатах, кабатчик
за стойкой, земледелец
за сохою —
все в одно слово вопиют: «Слаб стал народ!»
То же самое услышали мы и на постоялом дворе.
Остается, стало быть, единственное доказательство «слабости» народа — это недостаток неуклонности и непреоборимой верности в пастьбе сельских стад. Признаюсь, это доказательство мне самому, на первый взгляд, показалось довольно веским, но, по некотором размышлении, я и его не
то чтобы опровергнул, но нашел возможным обойти. Смешно, в самом деле, из-за какого-нибудь десятка тысяч пастухов обвинить
весь русский народ чуть не в безумии! Ну, запил пастух, — ну, и смените его, ежели не можете простить!
Что я-то исполнить должен,
то есть работу-то мою,
всю расписал, как должно, а об себе вот что сказал: «А я, говорит, Василий Порфиров, обязуюсь заплатить
за таковую работу тысячу рублей, буде мне
то заблагорассудится!»
— Ну, до этого-то еще далеко! Они объясняют это гораздо проще; во-первых, дробностью расчетов, а во-вторых,
тем, что из-за какого-нибудь гривенника не стоит хлопотать. Ведь при этой системе всякий старается сделать
все, что может, для увеличения чистой прибыли, следовательно, стоит ли усчитывать человека в
том, что он одним-двумя фунтами травы накосил меньше, нежели другой.
— Имение его Пантелей Егоров, здешний хозяин, с аукциона купил. Так,
за ничто подлецу досталось. Дом снес, парк вырубил, леса свел, скот выпродал… После музыкантов какой инструмент остался — и
тот в здешний полк спустил. Не узнаете вы Грешищева! Пантелей Егоров по нем словно француз прошел! Помните, какие караси в прудах были — и
тех всех до одного выловил да здесь в трактире мужикам на порции скормил! Сколько деньжищ выручил — страсть!
Вся фигура его была в непрестанном движении: голова поминутно встряхивалась, глаза бегали, ноздри раздувались, плечи вздрагивали, руки
то закидывались
за спину,
то закладывались
за борты сюртука.
Не знаю, так ли объяснил братец (он у нас привык обо
всем в ироническом смысле говорить,
за что и по службе успеха не имел), но ежели так,
то, по-моему, это очень хорошо.
Вы, как Исав, готовы
за горшок чечевицы продать
все так называемые основы ваши! вы говорите о святости вашего суда, а сами между
тем на каждом шагу делаете из него или львиный ров, или сиренскую прелесть! вы указываете на брак, как на основу вашего гнилого общества, а сами прелюбодействуете! вы распинаетесь
за собственность, а сами крадете! вы со слезами на глазах разглагольствуете о любви к отечеству, а сами сапоги с бумажными подметками ратникам ставите!
— Я тоже родителей чтил, — продолжал он прерванную беседу, —
за это меня и бог благословил. Бывало, родитель-то гневается, а я ему в ножки! Зато теперь я с домком; своим хозяйством живу.
Всё у меня как следует; пороков
за мной не состоит. Не пьяница, не тать, не прелюбодей. А вот братец у меня, так
тот перед родителями-то фордыбаченьем думал взять — ан и до сих пор в кабале у купцов состоит. Курицы у него своей нет!
— Что жалеть-то! Вони да грязи мало, что ли, было? После постоялого-то у меня тут другой домок, чистый, был, да и в
том тесно стало. Скоро пять лет будет, как вот эти палаты выстроил. Жить надо так, чтобы и светло, и тепло, и во
всем чтоб приволье было. При деньгах да не пожить?
за это и люди осудят! Ну, а теперь побеседуемте, сударь, закусимте; я уж вас от себя не пущу! Сказывай, сударь, зачем приехал? нужды нет ли какой?
Напрасно буду я заверять, что тут даже вопроса не может быть, — моего ответа не захотят понять и даже не выслушают, а будут с настойчивостью, достойною лучшей участи, приставать:"Нет, ты не отлынивай! ты говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от
всей души, от
всего моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности моих слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост
за процветание армий и флотов,
то и тогда удостоюсь только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты парень!"или:"знает кошка, чье мясо съела!"и т. д.
А"кандауровский барин"между
тем плюет себе в потолок и думает, что это ему пройдет даром. Как бы не так! Еще счастлив твой бог, что начальство
за тебя заступилось,"поступков ожидать"велело, а
то быть бы бычку на веревочке! Да и тут ты не совсем отобоярился, а вынужден был в Петербург удирать! Ты надеялся
всю жизнь в Кандауровке, в халате и в туфлях, изжить, ни одного потолка неисплеванным не оставить — ан нет! Одевайся, обувайся, надевай сапоги и кати, неведомо зачем, в Петербург!
— Одного лозняку тут на
всю жизнь протопиться станет! Мы уж сколько лет им протапливаемся, а
все его, каторжного, не убывает. Хитер, толстомясой (
то есть Дерунов)!
За всю Палестину пять тысяч надавал! Ах, дуй
те горой! Да тут одного гвоздья… да кирпича… да дров… окромя
всего прочего… ах ты, господи!
— Эх, Степан Лукьяныч, как это, братец, ты говоришь:"соврал!"Могу ли я теперича господина обманывать! Может, я через это самое кусок хлеба себе получить надеюсь, а ты говоришь:"соврал!"А я
все одно, что перед богом,
то и перед господином! Возьмем теперича хоть это самое Филипцево! Будем говорить так: что для господина приятнее, пять ли тысяч
за него получить или три? Сказывай!
Вот и стал бы я, вместо
того, чтобы сам до
всего доходить, прикащика
за себя посылать, а прикащику-то плати, да он же тебя
за твои деньги продаст!
— Да
все то же. Вино мы с ним очень достаточно любим. Да не зайдете ли к нам, сударь: я здесь, в Европейской гостинице, поблизности, живу. Марью Потапьевну увидите; она же который день ко мне пристает: покажь да покажь ей господина Тургенева. А он, слышь,
за границей. Ну, да ведь и вы писатель —
все одно, значит. Э-эх! загоняла меня совсем молодая сношенька! Вот к французу послала, прическу новомодную сделать велела, а сама с «калегвардами» разговаривать осталась.
Мне досадно было смотреть на роскошный ее пеньюар и на
ту нелепую позу, в которой она раскинулась на кушетке, считая ее, вероятно,
за nec plus ultra [верх (лат.)] аристократичности; мне показалось даже, что
все эти «калегварды», в других случаях придающие блеск обстановке, здесь только портят.
— Смеется — ему что! — Помилуйте! разве возможная вещь в торговом деле ненависть питать! Тут, сударь, именно смеяться надо, чтобы завсегда в человеке свободный дух был. Он генерала-то смешками кругом пальца обвел; сунул ему, этта, в руку пакет, с виду толстый-претолстый: как, мол? — ну,
тот и смалодушествовал. А в пакете-то ассигнации
всё трехрублевые. Таким манером он
за каких-нибудь триста рублей сразу человека
за собой закрепил. Объясняться генерал-то потом приезжал.
— Не счастье-с, а
вся причина в
том, что он проезжего купца обворовал. Останавливался у него на постоялом купец, да и занемог. Туда-сюда,
за попом,
за лекарем, ан он и душу богу отдал. И оказалось у этого купца денег
всего двадцать пять рублей, а Осип Иваныч пообождал немного, да и стал потихоньку да полегоньку, шире да глубже, да так, сударь, это дело умненько повел, что и сейчас у нас в К. никто не разберет, когда именно он разбогател.
Целую неделю потом Стрелов ходил точно опущенный в воду и при докладе генералу говорил печально и как-то особенно глубоко вздыхал. В
то же время девица Евпраксея сделалась сурова и неприступна. Прочая прислуга,
вся подобранная Стреловым, приняла какой-то особенный тон, не
то жалостливый, не
то пренебрежительный. Словом сказать, в доме воцарился странный порядок, в котором генерал очутился в роли школьника, с которым,
за фискальство или другую подлость, положено не говорить.
— Не
то что проворуется, а нынче этих прожженных, словно воронья, развелось. Кусков-то про
всех не хватает, так изо рту друг у дружки рвут. Сколько их в здешнем месте
за последние года лопнуло, сколько через них, канальев, народу по миру пошло, так, кажется, кто сам не видел — не поверит!
Захочется тебе иной раз во
все лопатки ударить (я знаю, и у тебя эти порывы-то бывали!) — ан ты:"Нет, погоди — вот ужо!"Ужо да ужо — так ты и прокис, и кончил на
том, что ухватился обеими руками
за кубышку да брюзжишь на Хрисашку, а сам ему же кланяешься!
Так что однажды, когда два дурака, из породы умеренных либералов (
то есть два такие дурака, о которых даже пословица говорит: «Два дурака съедутся — инно лошади одуреют»), при мне вели между собой одушевленный обмен мыслей о
том, следует ли или не следует принять
за благоприятный признак для судебной реформы
то обстоятельство, что тайный советник Проказников не получил к празднику никакой награды,
то один из них, видя, что и я горю нетерпением посодействовать разрешению этого вопроса, просто-напросто сказал мне: «Mon cher! ты можешь только запутать, помешать, но не разрешить!» И я не только не обиделся этим, но простодушно ответил: «Да, я могу только запутать, а не разрешить!» — и скромно удалился, оставив дураков переливать из пустого в порожнее на
всей их воле…
Дойдя до этого «тогда», он скромно умолкает, но я очень хорошо понимаю, что"тогда"-то именно и должно наступить царство
того серьезного либерализма, который понемножку да помаленьку, с божьею помощью, выдаст сто один
том «Трудов», с таковым притом заключением, чтобы
всем участвовавшим в «Трудах», в вознаграждение
за рвение и примерную твердость спинного хребта, дать в вечное и потомственное владение хоть по одной половине уезда в плодороднейшей полосе Российской империи, и затем уже всякий либерализм навсегда прекратить.
Окончив с успехом курс в училище правоведения, Сенечка с гордостью мог сказать, что ни одного чина не получил
за выслугу, а
всё за отличие, и, наконец, тридцати лет от роду, довел свою исполнительность до
того, что начальство нашлось вынужденным наградить его чином действительного статского советника.
И припоминала ей беспощадная память
все оскорбления, на которые был так щедр ее любимчик; подсказывала она ей, как он однажды, пьяный, ворвался к ней в комнату и, ставши перед ней с кулаками, заревел:"Сейчас послать в город
за шампанским, не
то весь дом своими руками передушу!""И передушил бы!" — невольно повторяет Марья Петровна при этом воспоминании.
— Паче
всего сокрушаюсь я о
том, что для души своей мало полезного сделала.
Всё за заботами да
за детьми, ан об душе-то и не подумала. А надо, мой друг, ах, как надо! И какой это грех перед богом, что мы совсем-таки… совсем об душе своей не рачим!
— Нет, мне, видно, бог уж
за вас заплатит! Один он, царь милосердый,
все знает и видит, как материнское-то сердце не
то чтобы, можно сказать, в постоянной тревоге об вас находится, а еще пуще
того об судьбе вашей сокрушается… Чтобы жили вы, мои дети, в веселостях да в неженье, чтоб и ветром-то на вас как-нибудь неосторожно не дунуло, чтоб и не посмотрел-то на вас никто неприветливо…
— Ну, нет! не ожидала я этого от тебя! что ж, в самом деле, выгоняйте мать! И поделом старой дуре! поделом ей
за то, что себе, на старость лет, ничего не припасала, а
все детям да детям откладывала! пускай с сумой по дворам таскается!
Сенечка мой милый! это
все твое!"
То представлялось ему, что и маменька умерла, и братья умерли, и Петенька умер, и даже дядя, маменькин брат, с которым Марья Петровна была в ссоре
за то, что подозревала его в похищении отцовского духовного завещания, и
тот умер; и он, Сенечка, остался общим наследником…
А Марья Петровна была довольна и счастлива. Все-то она в жизни устроила, всех-то детей в люди вывела, всех-то на дорогу поставила. Сенечка вот уж генерал —
того гляди, губернию получит! Митенька — поди-ка, какой случай имеет! Феденька сам по себе, а Пашенька
за хорошим человеком замужем! Один Петенька сокрушает Марью Петровну, да ведь надо же кому-нибудь и бога молить!
Вообще, хоть я не горжусь своими знаниями, но нахожу, что
тех, какими я обладаю, совершенно достаточно, чтобы не ударить лицом в грязь. Что же касается до
того, что ты называешь les choses de l'actualite, [злобой дня (франц.)]
то, для ознакомления с ними, я, немедленно по прибытии к полку, выписал себе «Сын отечества»
за весь прошлый год.
Все же это получше «Городских и иногородных афиш», которыми пробавляетесь ты и Butor в тиши уединения.
Когда я думаю, что об этом узнает Butor,
то у меня холодеет спина. Голубушка! брось ты свою меланхолию и помирись с Butor'ом. Au fond, c'est un brave homme! [В сущности, он славный парень! (франц.)] Ведь ты сама перед ним виновата — право, виновата! Ну, что тебе стоит сделать первый шаг? Он глуп и
все забудет! Не могу же я погибнуть из-за
того только, что ты там какие-то меланхолии соблюдаешь!
«Гости» постепенно становятся развязнее и развязнее; наконец заводится разговор о
том, что"в трактире
за свой пятачок всякий волен", что"это прежде, бывало, дворяне форсу задавали, а нынче царь-батюшка
всем волю дал", что"если, значит, пришел ты в трактир,
то сиди смирно, рядом со
всеми, и не фордыбачь!"
— Только скажу тебе откровенно, — продолжала она, — не во
всех детях я одинаковое чувство к себе вижу. Нонночка — так, можно сказать, обожает меня; Феогност тоже очень нежен, Смарагдушка — ну, этот еще дитя, а вот
за Короната я боюсь. Думается, что он будет непочтителен.
То есть, не
то чтобы я что-нибудь заметила, а так, по
всему видно, что холоден к матери!
— Мало ли, друг мой, в доме занятий найдется? С
той минуты, как утром с постели встанешь, и до
той, когда вечером в постель ляжешь, —
всё в занятиях. Всякому надо приготовить,
за всем самой присмотреть. Конечно, всебольше мелочи, но ведь ежели с мелочами справляться умеешь, тогда и большое дело не испугает тебя.
Может быть, он и тогда, при жизни мужа, уж думал:"Мерзавец этот Савка! какую штучку поддел! вон как она ходит! ишь! ишь! так по струнке и семенит ножками!"И кто же знает, может быть, он этому Савке, другу своему, даже подсыпал чего-нибудь, чтоб поскорей завладеть этою маленькою женщиной, которая так охотно пойдет
за тем, кто первый возьмет ее
за ручку, и потом
всю жизнь будет семенить ножками по струнке супружества!
— А я, мой друг, так-таки и не читала ничего твоего. Показывал мне прошлою зимой Филофей Павлыч в ведомостях объявление, что книга твоя продается, — ну, и сбиралась
всё выписать, даже деньги отложила. А потом,
за тем да
за сем — и пошло дело в длинный ящик! Уж извини, Христа ради, сама знаю, что не по-родственному это, да уж…
Но так как
за ним скрывались интересы очень существенные,
то он возобновился и на другой день, и вообще повторялся в течение
всех двадцати восьми дней, покуда длился отпуск Терпугова.
Горохов улыбнулся и обнял Наденьку
за талию. Он понимал тайну Наденькиных восклицаний и не без основания надеялся, что с
той минуты, как она назвала государство противным, дело непременно должно пойти на лад. И действительно, как только Наденька почувствовала, что он гладит ее по спине, так тотчас же
все ее сомнения рассеялись. Через минуту она уже обвила руками его шею и говорила...
И
все мои наблюдения сводятся к следующему: 1) люди культуры видят в идее государственности базис для известного рода профессии, дающей или прямые выгоды в виде жалованья, или выгоды косвенные — в виде премии
за принадлежность к
той или другой политической партии, и 2) массы либо совсем игнорируют эту идею, либо относятся к ней крайне робко и безалаберно.
Он всецело предан идее насущного хлеба и
тем подробностям, которыми эта идея обставлена;
за тем все отношения его к государству, как и у нас, ограничиваются податями и солдатчиною.
А между
тем этот человек существует (cogito ergo sum [мыслю — значит, существую (лат.)]), получает жалованье, устроивает, как может, свои дела, и я даже положительно знаю, что 20-го февраля он подал голос
за республиканца. И
все это он делает, ни разу в жизни не спросив себя: «Что такое государство?»
— Да, — сказал он после минутного молчания, — какая-нибудь тайна тут есть."Не белы снеги"запоют — слушать без слез не можем, а обдирать народ — это вольным духом, сейчас! Или и впрямь казна-матушка так уж согрешила, что ни в ком-то к ней жалости нет и никто ничего не видит
за нею! Уж на что казначей — хранитель, значит! — и
тот в прошлом году сто тысяч украл! Не щемит ни в ком сердце по ней, да и
все тут! А что промежду купечества теперь происходит — страсть!
— Мне, — доложил, в свою очередь, Сергей Федорыч, — как я
за границу отправлялся, губернатор говорил:"Счастливец ты, Сергей Федорыч, будешь тюрбо есть!"А я ему:"Это еще, говорю, ваше превосходительство, бабушка надвое сказала, кто счастливее:
тот ли, который тюрбо будет есть, или
тот, у кого под руками и осетринка, и стерлядка, и севрюжка — словом,
все".