Неточные совпадения
Ежели нужно только „подождать“, то отчего же не „подождать“?» Все
это до того резонно, что так и кажется, будто кто-то стоит и подталкивает сзади: подожди да подожди!
Все относящееся
до обуздания вошло, так сказать, в интимную обстановку моей жизни, примелькалось, как плоский русский пейзаж, прислушалось, как сказка старой няньки, и
этого, мне кажется, совершенно достаточно, чтоб объяснить то равнодушие, с которым я отношусь к обуздывательной среде и к вопросам, ее волнующим.
Я
до такой степени привыкк ним, что, право, не приходит даже на мысль вдумываться, в чем собственно заключаются те тонкости, которыми один обуздательный проект отличается от другого такового ж. Спросите меня, что либеральнее: обуздывать ли человечество при помощи земских управ или при помощи особых о земских провинностях присутствий, — клянусь, я не найдусь даже ответить на
этот вопрос.
Это до такой степени вздор, что даже мы, современные практики и дельцы, отмаливающиеся от общих вопросов, как от проказы, — даже мы, сами того не понимая, действуем не иначе, как во имя тех общечеловеческих определений, которые продолжают теплиться в нас, несмотря на компактный слой наносного практического хлама, стремящегося заглушить их!
Лично каждый из
этих господ может вызвать лишь изумление перед безграничностью человеческого тупоумия, изумление, впрочем, значительно умеряемое опасением: вот-вот сейчас налетит! вот сейчас убьет, сотрет с лица земли
этот ураган бессознательного и тупоумного лгания, отстаивающий свое право убивать во имя какой-то личной «искренности»,
до которой никому нет дела и перед которой, тем не менее, сотни глупцов останавливаются с разинутыми ртами:
это, дескать, «искренность»! — а искренность надобно уважать!
Ведь дело не в том, в какой форме совершается
это примирение, а в том, что оно, несмотря на форму, совершается
до такой степени полно, что сам примиряющийся не замечает никакой фальши в своем положении!
Дорога от М.
до Р. идет семьдесят верст проселком. Дорога тряска и мучительна; лошади сморены, еле живы; тарантас сколочен на живую нитку; на половине дороги надо часа три кормить. Но на
этот раз дорога была для меня поучительна. Сколько раз проезжал я по ней, и никогда ничто не поражало меня: дорога как дорога, и лесом идет, и перелесками, и полями, и болотами. Но вот лет десять, как я не был на родине, не был с тех пор, как помещики взяли в руки гитары и запели...
—
Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик
до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю — и дух вон. Так оно колесом и идет. И за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Все, что
до сих пор бормоталось, все бессмысленные обрывки, которыми бесплодно сотрясался воздух, — все
это бормоталось, копилось, нанизывалось и собиралось в виду одного всеразрешающего слова: «дурак!»
Он сел за один переход
до Л. и в течение
этого переезда вел себя совершенно молчаливо.
Это до такой степени справедливо, что когда Держиморда умер и преемники его начали относиться к двугривенным с презрением, то жить сделалось многим тяжельше. Точно вот в знойное, бездождное лето, когда и без того некуда деваться от духоты и зноя, а тут еще чуются в воздухе признаки какой-то неслыханной повальной болезни.
— Ну,
до этого-то еще далеко! Они объясняют
это гораздо проще; во-первых, дробностью расчетов, а во-вторых, тем, что из-за какого-нибудь гривенника не стоит хлопотать. Ведь при
этой системе всякий старается сделать все, что может, для увеличения чистой прибыли, следовательно, стоит ли усчитывать человека в том, что он одним-двумя фунтами травы накосил меньше, нежели другой.
Все
это делало перспективу предстоявшего чаепития
до того несоблазнительною, что я уж подумывал, не улепетнуть ли мне в более скромное убежище от либерально-полицейских разговоров моего случайного собеседника!
Как видите,
это было еще
до появления становых приставов на арене внутреннеполитической деятельности (сосчитайте, сколько мне лет-то!).
— Нет-с,
до краев еще далеко будет. Везде нынче
этот разврат пошел, даже духовные — и те неверующие какие-то сделались. Этта, доложу вам, затесался у нас в земские гласные поп один, так и тот намеднись при всей публике так и ляпнул: цифру мне подайте! цифру! ни во что, кроме цифры, не поверю!
Это духовное-то лицо!
Заручившись
этими пособниками и имея наготове свой собственный жизненный кодекс, она
до такой степени насыщает атмосферу его миазмами, что вдыхание
этих последних становится обязательным.
— Знаете ли, однако ж, что
это до того любопытно, что мне хотелось бы, чтобы вы кой-что разъяснили. Что значит, например, выражение «распространять протолериат»? или другое: «распущать прокламацию»?
— Не знаю;
до сих пор ничего замечательного не вижу… Понял я из ваших слов одно: что господин Парначев пропагандирует своевременную уплату недоимок — так ведь
это не возбраняется!
— Следствие по
этому делу уже начато. Производят его люди, известные своею деятельностью и ловкостью, но я должен сознаться, что
до сих пор никакого существенного результата не достигнуто.
— И, сверх того, я убежден, что с помощью
этого ничтожного клочка бумаги, которому, по-видимому, придается такое узкое значение, можно, при некоторой ловкости, дойти
до поразительнейших разветвлений и заключений! — продолжал я, увлекаясь больше и больше и даже незаметно для самого себя переходя в запальчивость.
Но запальчивость
эта не только не оскорбила генерала, но, напротив того, понравилась ему. На губах его скользнула ангельская улыбка.
Это до такой степени тронуло меня, что и на моих глазах показались слезы. Клянусь, однако ж, что тут не было лицемерия с моей стороны, а лишь только счастливое стечение обстоятельств!
Пишешь ты также, что в деле твоем много высокопоставленных лиц замешано, то признаюсь, известие
это до крайности меня встревожило. Знаю, что ты у меня умница и пустого дела не затеешь, однако не могу воздержаться, чтобы не сказать: побереги себя, друг мой! не поставляй сим лицам в тяжкую вину того, что, быть может, они лишь по легкомыслию своему допустили! Ограничь свои действия Филаретовым и ему подобными!
Я не могу передать вам в настоящем письме всех подробностей
этой печальной истории:
до такой степени она подавляет меня!
Конечно, еще может подвернуться какой-нибудь особенный, сверхъестественный случай, который даст мне возможность вынырнуть, но
до тех пор — я должен сознаться в
этом — шансы мои очень и очень слабы!
— Я тоже родителей чтил, — продолжал он прерванную беседу, — за
это меня и бог благословил. Бывало, родитель-то гневается, а я ему в ножки! Зато теперь я с домком; своим хозяйством живу. Всё у меня как следует; пороков за мной не состоит. Не пьяница, не тать, не прелюбодей. А вот братец у меня, так тот перед родителями-то фордыбаченьем думал взять — ан и
до сих пор в кабале у купцов состоит. Курицы у него своей нет!
Одним словом,
это был монополист, который всякую чужую копейку считал гулящею и не успокоивался
до тех пор, пока не залучит всё в свой карман.
До такой степени
это поразило меня, что, взойдя на парадное крыльцо, я даже предложил себе вопрос, не дать ли тягу.
Пошли в дом; лестница отличная, светлая; в комнатах — благолепие. Сначала мне любопытно было взглянуть, каков-то покажется Осип Иванович среди всей
этой роскоши, но я тотчас же убедился, что для моего любопытства нет ни малейшего повода:
до такой степени он освоился со своею новою обстановкой.
— А то и хорошо, что вольному воля! Прежде насчет всего запрет был, а нынче — воля! А впрочем, доложу вам, умному человеку на
этот счет все едино: что запрет, что воля. Когда запрет был — у умного человека на предмет запрета выдумка была; воля пришла — у него на предмет
этой самой воли выдумка готова! Умный человек никогда без хлеба не оставался. А что касается
до прочих, так ведь и для них все равно. Только навыворот… ха-ха!
— Я-то сержусь! Я уж который год и не знаю, что за «сердце» такое на свете есть! На мужичка сердиться! И-и! да от кого же я и пользу имею, как не от мужичка! Я вот только тебе по-христианскому говорю: не вяжись ты с мужиком! не твое
это дело! Предоставь мне с мужика получать! уж я своего не упущу, всё
до копейки выберу!
Мы простились довольно холодно, хотя Дерунов соблюл весь заведенный в подобных случаях этикет. Жал мне руки и в
это время смотрел в глаза, откинувшись всем корпусом назад, как будто не мог на меня наглядеться, проводил
до самого крыльца и на прощанье сказал...
Я удивляюсь даже, что Деруновы
до такой степени скромны и сдержанны. Имей я их взгляды на бунты и те удобства, которыми они пользуются для проведения
этих взглядов, я всякого бы человека, который мне нагрубил или просто не понравился, со свету бы сжил. Писал бы да пописывал:"И при сем, якобы армий совсем не нужно, говорил!"И наверное получил бы удовлетворение…
Это чувство обоюдной подозрительности
до того противно, что я немедленно начинаю ощущать странную потребность освободиться от него.
Здесь, по манию
этих зверообразных людей, получает принцип собственности свою санкцию! здесь с восхода
до заката солнечного поются ему немолчные гимны! здесь стригут и бреют и кровь отворяют!
И
эти отливающие серебром тополи, и
эти благоухающие липы, и
эти стройные,
до самой верхушки обнаженные от сучьев березы, неслышно помавающие в вышине своими всклоченными, чуть видными вершинами…
Но ведь для
этого надобно жить в Чемезове, надобно беспокоиться, разговаривать, хлопать по рукам, запрашивать, уступать… А главное, жить тут, жить с чистым сердцем, на глазах у всевозможных сердцеведцев, официальных и партикулярных, которыми кишит современная русская провинция! Вот что страшит. Еще в Петербурге
до меня доходили, через разных приезжих из провинции, слухи об
этих новоявленных сердцеведцах.
—
Этого бог еще миловал. Сколько на свете живу, а за вихры, кроме тятеньки с маменькой, никто еще не дирал. А не велел, значит, Осип Иваныч
до себя допущать.
Вспомнился благолепный Дерунов и его самодовольные предики насчет «бунтов», в которых так ясно выразилась наша столповая мораль; вспомнилась свита мелких торгашей-прасолов, которые в течение целого месяца, с утра
до вечера, держали меня в осаде и которые хотя и не успели еще, подобно Дерунову, уловить вселенную, но уже имели наготове все нужные для
этого уловления мрежи; вспомнилась и бесконечная канитель разговоров между Лукьянычем и бесчисленными претендентами на обладание разрозненными клочьями некогда великолепного чемезовского имения…
Да ведь и тут опять: отчего
эти самые куши
до нас доходят?
Надо вам сказать, милая Марья Потапьевна, что никто никогда в целом мире не умел так стучать зубами, как стучал адвокат Легкомысленный. Слушая его, я иногда переносился мыслью в Испанию и начинал верить в существование кастаньет. Во всяком случае,
этот стук
до того раздражил мои возбужденные нервы, что я, несмотря на все страдания, не мог ни на минуту уснуть.
— Да как вам сказать! Я думаю, что вообще, и"от избытка естества", и"от мечтания", материя
эта сама по себе так скудна, что если с утра
до вечера об ней говорить, то непременно, в конце концов, должно почувствоваться утомление.
Благо в жизнь вошел элемент срамословия, а что градации его будут пройдены все
до конца —
это неминуемо.
— У нас ведь
до четырех часов материя-то
эта длится… Н-да-с, так вы, значит, удивлены? А уже мне-то какой сюрприз был, так и вообразить трудно! Для вас-то, бывало, он все-таки принарядится, хоть сюртучишко наденет, а ведь при мне… Верите ли, — шепнул он мне на ухо, — даже при семейных моих, при жене-с…
— Ну,
это до поры
до времени!
— А знаете ли что! Ведь я
это семейство
до сих пор за образец патриархальности нравов почитал. Так
это у них тихо да просто… Ну, опять и медалей у него на шее сколько! Думаю: стало быть, много у
этого человека добродетелей, коли начальство его отличает!
Затем, когда все земное было им совершено, он сам, motu proprio, [добровольно (лат.)] вышел в отставку с приличною пенсией (
это было лет за десять
до упразднения крепостного права) и поселился у себя в Воплине.
И что всего замечательнее, несмотря на
эту вечно преследующую бедность, никто не обращал на нее внимания, никто не сострадал к ней, а напротив, всякий
до того был убежден в «дарованиях» Антошки, что звал его"стальною душой"и охотно подшучивал, что он"родного отца на кобеля променять готов".
— Ну, так я и знал!
Это изумительно! Изумительно, какие у нас странные сведения об отечестве! — горячится Улисс, — а что касается
до сбыта, то об
этом беспокоиться нечего; сбыт мы найдем.
Это до того приятно поразило генерала, что и он, в свою очередь, не счел возможным отнестись к Стрелову в том презрительно-фамильярном тоне, в каком он вообще говорил с людьми низкого звания.
И действительно, волшебства никакого не было, а просто-напросто Стрелов покрывал расходы по полевому хозяйству из доходов по лесной операции. Генерал
этого не видел, да и некому было указать ему на
это волшебство, потому что и относительно окружающих Стрелов принял свои меры. Весь служебный персонал он изменил, Иону с утра
до вечера держал в полубесчувственном от вина положении, а с Агнушкой прямо вошел в амурные отношения, сказав ей...