Неточные совпадения
— Несчастной, — возопил
я, — где
ты? где девалося все, что
тебя прельщало? где то, что жизнь твою делало
тебе приятною?
Он второпях вскочил и, не продрав еще глаз, спрашивал: — Кто приехал? не… — но опомнившись, увидя
меня, сказал
мне: — Видно, молодец,
ты обык так обходиться с прежними ямщиками.
Ты жизнь
мне дал,
тебе ее и возвращаю; на земли она стала уже бесполезна.
У него на пашне сто рук для одного рта, а у
меня две для семи ртов, сам
ты счет знаешь.
—
Ты во гневе твоем, — говорил
я сам себе, — устремляешься на гордого господина, изнуряющего крестьянина своего на ниве своей; а сам не то же ли или еще хуже того делаешь?
Он получает плату, сыт, одет, никогда
я его не секу ни плетьми, ни батожьем (о умеренный человек!), — и
ты думаешь, что кусок хлеба и лоскут сукна
тебе дают право поступать с подобным
тебе существом, как с кубарем, и тем
ты только хвастаешь, что не часто подсекаешь его в его вертении.
—
Ты был уже готов к отъезду, как
я отправился в Петергоф.
Да и если б
я мог достаточные дать черты каждому души моея движению, то слабы еще были бы они для произведения в
тебе подобного тем чувствованиям, какие в душе моей возникали и теснилися тогда.
Каково было моей души положение, мой друг, сам отгадывай, ибо
ты меня довольно знаешь.
Скажу только
тебе то, что
я прилежно молился богу.
Но
ты, бездельник, лжешь,
я сам пойду… — Г. сержант, взяв
меня за плечо не очень учтиво, вытолкнул за дверь.
— Отче всесильный, — возопил
я, —
тебе угодно, да живем;
ты нас водил на испытание, да будет воля твоя.
—
Я вышел из терпения: — Должность ли твоя людей убивать, скаредный человек; и
ты носишь знаки отличности,
ты начальствуешь над другими!..
И
ты хотел, чтоб
я поселился в городе.
Сие последнее повествуя, рассказывающий возвысил свой голос. — Жена моя, едва сие услышала, обняв
меня, вскричала: — Нет, мой друг, и
я с
тобою. — Более выговорить не могла. Члены ее все ослабели, и она упала бесчувственна в мои объятия.
Я, подняв ее со стула, вынес в спальную комнату и не ведаю, как обед окончался.
Но сколь ни жестоки они были, воображение, что
я буду под стражею, столь ее тревожило, что она только и твердила: — И
я пойду с
тобою.
В толико жестоком отчаянии, лежащу
мне над бездыханным телом моей возлюбленной, один из искренних моих друзей прибежал ко
мне: —
Тебя пришли взять под стражу, команда на дворе.
Покажи нам путь к уготованному
тобою празднеству, — рек
я к учредителю веселий.
Я — врач, присланный к
тебе и
тебе подобным, да очищу зрение твое.
—
Ты видишь, — сказала она
мне, — что
ты был слеп и слеп всесовершенно.
Всевышний, подвигнутый на жалость стенанием
тебе подвластного народа, ниспослал
меня с небесных кругов, да отжену темноту, проницанию взора твоего препятствующую.
Если когда проникну сию сплоченную толпу, то, подняв бич гонения, все
тебя окружающие тщатся
меня изгнать из обиталища твоего; бди убо, да паки не удалюся от
тебя.
Но
я, вещаю
тебе, поживу в пределах твоего обладания.
Властитель мира, если, читая сон мой,
ты улыбнешься с насмешкою или нахмуришь чело, ведай, что виденная
мною странница отлетела от
тебя далеко и чертогов твоих гнушается.
Если
ты и деревенщина и волос не пудришь, то не осуди, буде
я на
тебя не взгляну и пройду мимо.
Не обличи
меня, любезный читатель, в моем воровстве; с таким условием
я и
тебе сообщу, что
я подтибрил.
Признаюсь,
я на руку нечист; где что немного похожее на рассудительное увижу, то тотчас стяну; смотри,
ты не клади мыслей плохо.
И покаюся
тебе, как отцу духовному,
я лучше ночь просижу с пригоженькою девочкою и усну упоенный сладострастием в объятиях ее, нежели, зарывшись в еврейские или арабские буквы, в цифири или египетские иероглифы, потщуся отделить дух мой от тела и рыскать в пространных полях бредоумствований, подобен древним и новым духовным витязям.
Но, любезный читатель,
ты уже зеваешь. Полно, видно,
мне снимать силуэты. Твоя правда; другого не будет, как нос да нос, губы да губы.
Я и того не понимаю, как
ты на силуэте белилы и румяна распознаешь.
Мне кажется, что торг твой
тебе был не в убыток.
Ты на ней не женишься; она у
меня останется в доме, а вы будете наказаны.
Но
я за нужное не нахожу пересказывать
тебе все то, чем надменность, ощущение власти и предубеждение к своему проницанию и учености одушевляло его витийство.
— Что
ты делаешь? — сказал он
мне.
Ш. Ах, матка моя! некстати
ты меня наравне с молодыми считаешь ветреницами.
Я мужа беру по себе…
Н. Да то
я знаю, что придет по
тебе. Но вспомни, что уже нас любить нельзя и не для чего, разве для денег.
А
ты, голубушка моя, пятнадцатилетняя девушка,
ты еще непорочна, может быть; но на лбу твоем
я вижу, что кровь твоя вся отравлена.
Постой, моя голубушка, посмеюсь и
я над
тобою.
Хотя бы и тяжела была,
я бы
тебя, барин, не попросила
мне пособить.
Те, думаю, так не начинают разговора с деревенскими девками, а всегда поцелуем; но
я хотя бы
тебя поцеловал, то, конечно бы, так, как сестру мою родную.
— Не подъезжай, пожалуй; рассказы таковые
я слыхала; а коли
ты худого не мыслишь, чего же
ты от
меня хочешь?
— Душа моя, Аннушка,
я хотел знать, есть ли у
тебя отец и мать, как
ты живешь, богато ли или убого, весело ли, есть ли у
тебя жених?
— Из сего судить можешь, Анюта, что
я не негодяй, не хочу
тебя обругать или обесчестить.
— Смотри, барин, какой
ты обманщик,
ты уж играешь со
мною.
Если бы
я знал, что поцелуй мой
тебя оскорбит, то клянусь
тебе богом, что бы не дерзнул на него.
— Нет, моя Анюта,
я пойду с
тобою… — и, не дожидаясь ее ответа, вошел в ворота и прямо пошел на лестницу в избу, Анюта
мне кричала вслед: — Постой, барин, постой.
Если
ты над моей Анютой что сделал и за то даешь ей приданое, то бог
тебя накажет за твое беспутство; а денег
я не возьму.
Анюта, Анюта,
ты мне голову скружила!
— Анюта,
я с
тобой не могу расстаться, хотя уже вижу двадцатый столп от
тебя.
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды,
я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?