— Погоди. И за те твои бессовестные речи судил
я тебя, Ионку, судом скорым, и присудили тако: книгу твою, изодрав, растоптать (говоря это, Бородавкин изодрал и растоптал), с тобой же самим, яко с растлителем добрых нравов, по предварительной отдаче на поругание, поступить, как мне, градоначальнику, заблагорассудится.
Неточные совпадения
— Нет, не
я! у
тебя он и на носу-то сидел!
Я за то
тебя, детинушку, пожалую
Среди поля хоромами высокими,
Что двумя столбами с перекладиною...
— С правдой
мне жить везде хорошо! — сказал он, — ежели мое дело справедливое, так ссылай
ты меня хоть на край света, —
мне и там с правдой будет хорошо!
— Это точно, что с правдой жить хорошо, — отвечал бригадир, — только вот
я какое слово
тебе молвлю: лучше бы
тебе, древнему старику, с правдой дома сидеть, чем беду на себя накликать!
— Нет!
мне с правдой дома сидеть не приходится! потому она, правда-матушка, непоседлива!
Ты глядишь: как бы в избу да на полати влезти, ан она, правда-матушка, из избы вон гонит… вот что!
Она наступала на человека прямо, как будто говорила: а ну, посмотрим, покоришь ли
ты меня? — и всякому, конечно, делалось лестным доказать этой «прорве», что «покорить» ее можно.
— Пустое
ты дело затеял! — сразу оборвал он бригадира, — кабы не
я, твой приставник, — слова бы
тебе, гунявому, не пикнуть, а не то чтоб за экое орудие взяться!
— Слушай! — сказал он, слегка поправив Федькину челюсть, — так как
ты память любезнейшей моей родительницы обесславил, то
ты же впредь каждый день должен сию драгоценную
мне память в стихах прославлять и стихи те ко
мне приносить!
Только однажды, выведенный из терпения продолжительным противодействием своего помощника, он дозволил себе сказать:"
Я уже имел честь подтверждать
тебе, курицыну сыну"… но тут же спохватился и произвел его в следующий чин.
Ты спросишь
меня, друг: зачем же издавать такие законы, которые и без того всеми исполняются.
— Говорил
я ему:"Какой вы, сударь, имеете резон драться?", а он только знай по зубам щелкает: вот
тебе резон! вот
тебе резон!
— Нет,
я не та, которую
ты во
мне подозреваешь, — продолжала между тем таинственная незнакомка, как бы угадав его мысли, —
я не Аксиньюшка, ибо недостойна облобызать даже прах ее ног.
Я просто такая же грешница, как и
ты!
—
Я — твое внутреннее слово!
я послана объявить
тебе свет Фавора, [Фаво́р — по евангельскому преданию, священная гора.] которого
ты ищешь, сам того не зная! — продолжала между тем незнакомка, — но не спрашивай, кто
меня послал, потому что
я и сама объявить о сем не умею!
—
Я та самая юродивая дева, которую
ты видел с потухшим светильником в вольном городе Гамбурге!
— Прими руки! — кротко сказала она, — не осязанием, но мыслью
ты должен прикасаться ко
мне, чтобы выслушать то, что
я должна
тебе открыть!
Ну, он это взглянул на
меня этак сыскоса:"
Ты, говорит, колченогий (а у
меня, ваше высокородие, точно что под Очаковом ногу унесло), в полиции, видно, служишь?" — взял шапку и вышел из кабака вон.
— И так это
меня обидело, — продолжала она, всхлипывая, — уж и не знаю как!"За что же, мол,
ты бога-то обидел?" — говорю
я ему. А он не то чтобы что, плюнул
мне прямо в глаза:"Утрись, говорит, может, будешь видеть", — и был таков.
— И
я тот твой бездельный поступок по благодушию своему прощаю! — вновь начал Фердыщенко, — а которое
ты имение награбил, и то имение твое отписываю
я, бригадир, на себя. Ступай и молись богу.
— Вот и
ты, чертов угодник, в аду с братцем своим сатаной калеными угольями трапезовать станешь, а
я, Семен, тем временем на лоне Авраамлем почивать буду.
Один градоначальник
мне лично сказывал:"Какие, брат, мы с
тобой градоначальники!
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды,
я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?