Буллу свою начинает он жалобою на диавола, который куколь сеет во пшенице, и говорит: «Узнав, что посредством сказанного искусства многие книги и сочинения, в разных частях света, наипаче в Кельне, Майнце, Триере, Магдебурге напечатанные, содержат в себе разные заблуждения, учения пагубные, христианскому закону враждебные, и ныне еще в некоторых местах печатаются, желая без отлагательства предварить сей ненавистной язве, всем и каждому сказанного искусства печатникам и к ним принадлежащим
и всем, кто в печатном деле обращается в помянутых областях, под наказанием проклятия и денежныя пени, определяемой и взыскиваемой почтенными братиями нашими, Кельнским, Майнцким, Триерским и Магдебургским архиепископами или их наместниками в областях, их, в пользу апостольской камеры, апостольскою властию наистрожайше запрещаем, чтобы не дерзали книг, сочинений или писаний печатать или отдавать в печать без доклада вышесказанным архиепископам или наместникам и без их особливого и точного безденежно испрошенного дозволения; их же совесть обременяем, да прежде, нежели дадут таковое дозволение, назначенное к печатанию прилежно рассмотрят или чрез ученых и православных велят рассмотреть и да прилежно пекутся, чтобы не было печатано противного вере православной, безбожное и соблазн производящего».
Неточные совпадения
Ямщик по обыкновению своему поскакал во
всю лошадиную мочь,
и в несколько минут я был уже за городом.
Я зрел себя в пространной долине, потерявшей от солнечного зноя
всю приятность
и пестроту зелености; не было тут источника на прохлаждение, не было древесныя сени на умерение зноя.
— О природа, объяв человека в пелены скорби при рождении его, влача его по строгим хребтам боязни, скуки
и печали чрез
весь его век, дала ты ему в отраду сон.
Открыл он путь через службу военную
и гражданскую
всем к приобретению дворянского титла
и древнее дворянство, так сказать, затоптал в грязь.
— Разве тебе во
всю неделю нет времени работать, что ты
и воскресенью не спускаешь, да еще
и в самый жар?
Правда, что иногда
и добрые господа берут более трех рублей с души; но
все лучше барщины.
Вода начинала проходить в судно наше со
всех сторон
и угрожала нам совершенным потоплением.
В последний час, когда свет от нас преходить начинает
и отверзается вечность, ниспадают тогда
все степени, мнением между человеков воздвигнутые.
Человек тогда становится просто человек: так, видя приближающуюся кончину, забыли
все мы, кто был какого состояния,
и помышляли о спасении нашем, отливая воду, как кому споручно было.
Наконец начали мы
все предаваться отчаянию, ибо судно наше более половины водою натекло,
и мы стояли
все в воде по колено.
Как в темной храмине, свету совсем неприступной, вдруг отверзается дверь
и луч денный, влетев стремительно в среду мрака, разгоняет оный, распростирался по
всей храмине до дальнейших ее пределов, — тако, увидев суда, луч надежды ко спасению протек наши души.
Нашел сии две небольшие лодки,
и радость теперь моя несказанна: вы
все спасены.
И ну-ну-ну, ну-ну-ну: по
всем по трем, вплоть до Питера, к Корзинкину прямо на двор. — Добро пожаловать. Куды какой его высокопревосходительство затейник, из-за тысячи верст шлет за какою дрянью. Только барин доброй. Рад ему служить. Вот устерсы теперь лишь с биржи. Скажи, не меньше ста пятидесяти бочка, уступить нельзя, самим пришли дороги. Да мы с его милостию сочтемся. — Бочку взвалили в кибитку; поворотя оглобли, курьер уже опять скачет; успел лишь зайти в кабак
и выпить два крючка сивухи.
Едва у городских ворот услышали звон почтового колокольчика, караульный офицер бежит уже к наместнику (то ли дело, как где
все в порядке)
и рапортует ему, что вдали видна кибитка
и слышен звон колокольчика.
Взаимная наша горячность, услаждая
и чувства
и душу,
все представляла нам в ясном виде.
Все сие было отринуто, продажа дому уничтожена, меня осудили за ложной мой поступок лишить чинов, —
и требуют теперь, — говорил повествователь, — хозяина здешнего в суд, дабы посадить под стражу до окончания дела.
Сие последнее повествуя, рассказывающий возвысил свой голос. — Жена моя, едва сие услышала, обняв меня, вскричала: — Нет, мой друг,
и я с тобою. — Более выговорить не могла. Члены ее
все ослабели,
и она упала бесчувственна в мои объятия. Я, подняв ее со стула, вынес в спальную комнату
и не ведаю, как обед окончался.
Сколь скоро воображу ту минуту, когда любезная моя со мною расставалася, то я
все позабываю
и свет в глазах меркнет.
Уподроблю
все происшествие
и представлю неправосудие судивших
и невинность страждущего.
Вместо обещания будущия казни, усугубил бы казнь настоящую
и, совесть возжигая по мере злодеяния, не дал бы им покоя денноночно, доколь страданием своим не загладят
все злое, еже сотворили.
Здесь меч лежал на столпе, из сребра изваянном, на коем изображалися морские
и сухопутные сражения, взятие городов
и прочее сего рода; везде видно было вверху имя мое, носимое Гением славы, над
всеми сими подвигами парящим.
Венец мой возвышен был паче
всего и возлежал на раменах сильного исполина, воскраие же его поддерживаемо было истиною.
Огромной величины змия, из светлыя стали искованная, облежала вокруг
всего седалища при его подножии
и, конец хвоста в зеве держаща, изображала вечность.
Глубочайшее в собрании сем присутствовало молчание; казалося, что
все в ожидании были важного какого происшествия, от коего спокойствие
и блаженство
всего общества зависели.
Обращенный сам в себя
и чувствуя глубоко вкоренившуюся скуку в душе моей, от насыщающего скоро единообразия происходящую, я долг отдал естеству
и, рот разинув до ушей, зевнул во
всю мочь.
Уже скорыми в сердца
всех стопами шествовало отчаяние
и смертные содрогания, самыя кончины мучительнее.
Подобно как в мрачную атмосферу, густым туманом отягченную, проникает полуденный солнца луч, летит от жизненной его жаркости сгущенная парами влага
и, разделенная в составе своем, частию, улегчася, стремительно возносится в неизмеримое пространство эфира
и частию, удержав в себе одну только тяжесть земных частиц, падает низу стремительно, мрак, присутствовавший повсюду в небытии светозарного шара, исчезает
весь вдруг
и, сложив поспешно непроницательной свой покров, улетает на крылех мгновенности, не оставляя по себе ниже знака своего присутствования, — тако при улыбке моей развеялся вид печали, на лицах
всего собрания поселившийся; радость проникла сердца
всех быстротечно,
и не осталося косого вида неудовольствия нигде.
— Подобно тихому полуденному ветру, помавающему листвия дерев
и любострастное производящему в дубраве шумление, тако во
всем собрании радостное шептание раздавалось.
Таковыми их приемля, душа моя возвышалася над обыкновенным зрения кругом; в существе своем расширялась
и,
вся объемля, касалася степеней божественной премудрости.
— Учредителю плавания я рек: — Да корабли мои рассеются по
всем морям, да узрят их неведомые народы; флаг мой да известен будет на Севере, Востоке, Юге
и Западе.
— При всяком моем изречении
все предстоящие восклицали радостно,
и плескание рук не токмо сопровождало мое слово, но даже предупреждало мысль.
Единая из
всего собрания жена, облегшаяся твердо о столп, испускала вздохи скорби
и являла вид презрения
и негодования.
Но есть волхв опаснейший, носяй яд
и отраву, радуется скорби
и сокрушению; всегда нахмуренна,
всех презирает
и поносит; даже не щадит в ругании своем священныя твоея главы.
Вся внутренность их казалась черною
и сгораемою тусклым огнем ненасытности.
Я зрел пред собою единого знаменитого по словесам военачальника, коего я отличными почтил знаками моего благоволения; я зрел ныне ясно, что
все его отличное достоинство состояло в том только, что он пособием был в насыщении сладострастия своего начальника;
и на оказание мужества не было ему даже случая, ибо он издали не видал неприятеля.
Видя во
всем толикую превратность, от слабости моей
и коварства министров моих проистекшую, видя, что нежность моя обращалася на жену, ищущую в любви моей удовлетворения своего только тщеславия
и внешность только свою на услаждение мое устрояющую, когда сердце ее ощущало ко мне отвращение, — возревел я яростию гнева: — Недостойные преступники, злодеи! вещайте, почто во зло употребили доверенность господа вашего? предстаньте ныне пред судию вашего.
Учение
всем бы было внятнее; просвещение доходило бы до
всех поспешнее,
и одним поколением позже за одного латинщика нашлось бы двести человек просвещенных; по крайней мере в каждом суде был бы хотя один член, понимающий, что есть юриспруденция или законоучение.
Поступая в познании естества, откроют, может быть, смертные тайную связь веществ духовных или нравственных с веществами телесными или естественными; что причина
всех перемен, превращений, превратностей мира нравственного или духовного зависит, может быть, от кругообразного вида нашего обиталища
и других к солнечной системе принадлежащих тел, равно, как
и оно, кругообразных
и коловращающихся…
Сказывают, что
все сии монастыри, даже
и на пятнадцать верст расстоянием от города находящиеся, заключалися в оном; что из стен его могло выходить до ста тысяч войска.
Вся сила правления заключалася в посадниках
и тысяцких.
Но не
все думать о старине, не
все думать о завтрашнем дне. Если беспрестанно буду глядеть на небо, не смотря на то, что под ногами, то скоро споткнусь
и упаду в грязь… размышлял я. Как ни тужи, а Новагорода по-прежнему не населишь. Что бог даст вперед. Теперь пора ужинать. Пойду к Карпу Дементьичу.
Явился он ко мне с искусным стряпчим,
и в то время взяли они с меня милостиво одни только проценты за 50 лет, а занятой капитал мне
весь подарили.
По одну сторону меня сел сын хозяйский, а по другую посадил Карп Дементьич свою молодую невестку… Прервем речь, читатель. Дай мне карандаш
и листочек бумашки. Я тебе во удовольствие нарисую
всю честную компанию
и тем тебя причастным сделаю свадебной пирушки, хотя бы ты на Алеутских островах бобров ловил. Если точных не спишу портретов, то доволен буду их силуэтами. Лаватер
и по них учит узнавать, кто умен
и кто глуп.
В компании сидит, потупя глаза, но во
весь день от окошка не отходит
и пялит глаза на всякого мужчину.
Премудрость моя
все нужное насадила в разуме твоем
и сердце.
Могущество твое, везде
и во
всем ощущаемое, было везде
и во
всем поклоняемо.
Человек низкого состояния, добившийся в знатность, или бедняк, приобретший богатство, сотрясши
всю стыдливости застенчивость, последний
и слабейший корень добродетели, предпочитает место своего рождения на распростертие своея пышности
и гордыни.
Они у прежнего помещика были на оброке, он их посадил на пашню; отнял у них
всю землю, скотину
всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать
всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе,
и то по одному разу в день, а иным давал из милости месячину.
Наконец, превозможенная
всеми тремя, принуждена была уступить силе;
и уже сие скаредное чудовище начинал исполнением умышленное, как жених, возвратившись из господского дома, вошел на двор
и, увидя одного из господчиков у клети, усумнился о их злом намерении.
Немедля велел привести пред себя
всех трех злодеев — так он называл жениха, невесту
и отца женихова.