Неточные совпадения
Как быть! Надобно приняться за старину. От вас, любезный друг, молчком не отделаешься —
и то уже совестно,
что так долго откладывалось давнишнее обещание
поговорить с вами на бумаге об Александре Пушкине, как, бывало,
говаривали мы об нем при первых наших встречах в доме Бронникова. [В доме Бронникова жил Пущин в Ялуторовске, куда приезжал в 1853–1856 гг. Е.
И. Якушкин для свидания с отцом, декабристом
И. Д. Якушкиным.] Прошу терпеливо
и снисходительно слушать немудрый мой рассказ.
Именно замечательно,
что она строго наблюдала, чтоб наши ласки не переходили границ, хотя
и любила с нами побалагурить
и пошалить, а про нас
и говорить нечего: мы просто наслаждались непринужденностию
и некоторою свободою в обращении с милой девушкой.
Повторяю свое мнение
и рад
говорить вечно,
что легче найти квадратуру круга, нежели средство написать путешествие сообразно с истиною
и скромностию, не введя в замешательство себя самого или какого-нибудь другого честного человека» (переведено с немецкого; напечатано в «Вестнике Европы» за 1814 г., т. 78, № 22, ноябрь, отд.
Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я
говорю Пушкину,
что любопытно бы знать, о
чем так горячатся они, о
чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету
и на другой день встретил меня стихами...
Как-то в разговоре с Энгельгардтом царь предложил ему посылать нас дежурить при императрице Елизавете Алексеевне во время летнего ее пребывания в Царском Селе,
говоря,
что это дежурство приучит молодых людей быть развязнее в обращении
и вообще послужит им в пользу.
Говоришь, бывало: «
Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия,
и пр.» Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать,
что, обыкновенно, делал, когда немножко потеряется.
Князь Юсупов (во главе всех, про которых Грибоедов в «Горе от ума» сказал: «
Что за тузы в Москве живут
и умирают»), видя на бале у московского военного генерал-губернатора князя Голицына неизвестное ему лицо, танцующее с его дочерью (он знал, хоть по фамилии, всю московскую публику), спрашивает Зубкова: кто этот молодой человек? Зубков называет меня
и говорит,
что я — Надворный Судья.
Мне показалось,
что он вообще неохотно об этом
говорил; я это заключил по лаконическим отрывистым его ответам на некоторые мои спросы,
и потому я его просил оставить эту статью, тем более
что все наши толкования ни к
чему не вели, а только отклоняли нас от другой, близкой нам беседы. Заметно было,
что ему как будто несколько наскучила прежняя шумная жизнь, в которой он частенько терялся.
Среди разговора ex abrupto [Внезапно (лат.).] он спросил меня:
что об нем
говорят в Петербурге
и в Москве?
Что говорить об этом вздоре!» Тут Пушкин как ни в
чем не бывало продолжал читать комедию — я с необыкновенным удовольствием слушал его выразительное
и исполненное жизни чтение, довольный тем,
что мне удалось доставить ему такое высокое наслаждение.
Первые трое суток мы ехали на телеге,
что было довольно беспокойно; теперь сели на сани,
и я очень счастлив. Не знаю, как будет далее, а
говорят — худа дорога, сделалось очень тепло. Заметь, в какое время нас отправили, но слава богу,
что разделались с Шлиссельбургом, где истинная тюрьма. Впрочем, благодаря вашим попечениям
и Плуталову я имел бездну пред другими выгод; собственным опытом убедился,
что в человеческой душе на всякие случаи есть силы, которые только надо уметь сыскать.
Истинно вам
говорю,
что для меня
и, верно, для нас всех тяжеле преступления огорчение родных.
Я не
говорю вам в подробности обо всех ваших милых посылках, ибо нет возможности, но
что меня более всего восхитило — это то,
что там было распятие
и торжество евангелия, о коих я именно хотел просить.
Последнее наше свидание в Пелле было так скоро
и бестолково,
что я не успел выйти из ужасной борьбы, которая во мне происходила от радости вас видеть не в крепости
и горести расстаться, может быть, навек. Я думаю, вы заметили,
что я был очень смешон, хотя
и жалок. — Хорошо, впрочем,
что так удалось свидеться. Якушкин мне
говорил,
что он видел в Ярославле семью свою в продолжение 17 часов
и также все-таки не успел половины сказать
и спросить.
Насчет нашей переписки
говорят разно,
и потому я не знаю,
что думать, — утешаюсь надеждой.
Прошу тебя, милая Annette, уведомить меня,
что сделалось с бедной Рылеевой.Назови ее тетушкой Кондратьевой.Я не
говорю об Алексее, ибо уверен,
что вы все для него сделаете,
что можно,
и что скоро, получив свободу, будет фельдъегерем
и за мной приедет.
Трудно
и почти невозможно (по крайней мере я не берусь) дать вам отчет на сем листке во всем том,
что происходило со мной со времени нашей разлуки — о 14-м числе надобно бы много
говорить, но теперь не место, не время,
и потому я хочу только, чтобы дошел до вас листок, который, верно, вы увидите с удовольствием; он скажет вам, как я признателен вам за участие, которое вы оказывали бедным сестрам моим после моего несчастия, — всякая весть о посещениях ваших к ним была мне в заключение истинным утешением
и новым доказательством дружбы вашей, в которой я, впрочем, столько уже уверен, сколько в собственной нескончаемой привязанности моей к вам.
Тяжело мне быть без известий о семье
и о вас всех, — одно сердце может понять,
чего ему это стоит; там я найду людей, с которыми я также душою связан, — буду искать рассеяния в физических занятиях, если в них будет какая-нибудь цель; кроме этого, буду читать сколько возможно в комнате, где живут, как
говорят, тридцать человек.
В Шлиссельбурге я ужасно сдружился с Николаем Бестужевым, который сидел подле меня,
и мы дошли до такого совершенства,
что могли
говорить через стену знаками
и так скоро,
что для наших бесед не нужно было лучшего языка.
Во всем,
что вы
говорите, я вижу с утешением заботливость вашу о будущности; тем более мне бы хотелось, чтоб вы хорошенько взвесили причины, которые заставляют меня как будто вам противоречить,
и чтоб вы согласились со мною,
что человек, избравший путь довольно трудный, должен рассуждать не одним сердцем, чтоб без упрека идти по нем до конца.
К. Ивановна
говорила с Пятницким
и поручает мне тебе это сказать: сама она сегодня не пишет при всем желании, потому
что Володя не на шутку хворает, — у них руки упали; ты не будешь ее винить.
Забыл было сказать тебе адрес Розена: близ Ревеля мыза Ментак.К нему еще не писал. В беспорядке
поговорил только со всеми родными поодиночке
и точно не могу еще прийти в должный порядок. Столько впечатлений в последний месяц,
что нет возможности успокоиться душою. Сейчас писал к Annette
и поговорил ей о тебе; решись к ней написать, ты ее порадуешь истинно.
Приехавши ночью, я не хотел будить женатых людей — здешних наших товарищей. Остановился на отводной квартире. Ты должен знать,
что и Басаргин с августа месяца семьянин: женился на девушке 18 лет — Марье Алексеевне Мавриной, дочери служившего здесь офицера инвалидной команды. Та самая, о которой нам еще в Петровском
говорили. Она его любит, уважает, а он надеется сделать счастие молодой своей жены…
Премилое получил письмо от почтенного моего Егора Антоновича; жалею,
что не могу тебе дать прочесть. На листе виньетка, изображающая Лицей
и дом директорский с садом. Мильон воспоминаний при виде этих мест! — С будущей почтой
поговорю с ним. До сих пор не писал еще к Розену
и не отвечал Елизавете Петровне.
Жребий, пал на Туринск,
и она
говорит,
что могу перепроситься, если мне не нравится назначение.
Как жаль мне, добрый Иван Дмитриевич,
что не удалось с вами повидаться; много бы надобно
поговорить о том,
чего не скажешь на бумаге, особенно когда голова как-то не в порядке, как у меня теперь. Петр Николаевич мог некоторым образом сообщать вам все,
что от меня слышал в Тобольске. У Михайлы Александровича погостил с особенным удовольствием: добрая Наталья Дмитриевна приняла меня, как будто мы не разлучались; они оба с участием меня слушали —
и время летело мигом.
Скоро ли к вам дойдут мои несвязные строки? Скоро ли от вас что-нибудь услышу?
Говорите мне про себя, про наших, если
что знаете из писем. Нетерпеливо жду вашего доброго письма. Приветствуйте за меня Матвея Ивановича. Обоим вам желаю всего приятного
и утешительного.
Подумай о том,
что я тебе
говорю,
и действуй через твоих родных, если не найдешь в себе какого-нибудь препятствия
и если желания наши, равносильные, могут быть согласованы, как я надеюсь.
Не нужно вам
говорить,
что мне необходимо иногда слышать ваш голос; вы это знаете
и, верно, по возможности, будете доставлять мне это утешение.
Поздно, спешу
и сам не знаю,
что говорю.
…Мне очень живо представил тебя Вадковский: я недавно получил от него письмо из Иркутска, в котором он
говорит о свидании с тобой по возвращении с вод. Не повторяю слов его, щажу твою скромность, сам один наслаждаюсь ими
и благословляю бога, соединившего нас неразрывными чувствами, понимая, как эта связь для меня усладительна. Извини, любезный друг,
что невольно сказал больше, нежели хотел: со мной это часто бывает, когда думаю сердцем, — ты не удивишься…
Вы узнаете меня, если вам скажу,
что попрежнему хлопочу о журналах, — по моему настоянию мы составили компанию
и получаем теперь кой-какие
и политические
и литературные листки. Вы смеетесь моей страсти к газетам
и, верно, думаете,
что мне все равно, как, бывало, прежде
говаривали… Книгами мы не богаты — перечитываю старые; вообще мало занимаюсь, голова пуста. Нужно сильное потрясение, душа жаждет ощущений, все окружающее не пополняет ее, раздаются в ней элегические аккорды…
Если же узнаю,
что Евгения мне не дадут, то непременно буду пробовать опять к вам добраться, — покамест нет возможности думать об этом соединении,
и, пожалуйста, не
говорите мне о приятном для меня свидании с вами
и с вашими соседями.
Вы справедливо
говорите,
что у меня нет определенного занятия, — помогите мне в этом случае,
и без сомнения урочное дело будет иметь полезное влияние
и на здоровье вместе с гидропатией, которая давно уже в действии.
Сейчас заходил ко мне Михаил Александрович
и просил написать тебе дружеской от него поклон. С Натальей Дмитриевной я часто вспоминаю тебя; наш разговор,
чем бы ни начался, кончается тюрьмой
и тюремными друзьями. Вне этого мира все как-то чуждо. Прощай, любезный друг! Дай бог скорее
говорить, а не переписываться.
Сегодня получил от Annette письмо, 12 августа; она
говорит,
что послан запрос в Иркутск об моем переводе
и соединении с тобой, любезный друг. Теперь можно спокойно ожидать к зиме разрешения, — вероятно, на Ангаре дадим друг другу руку на житье!
Ты невольно спрашиваешь,
что будет с этими малютками? Не могу думать, чтобы их с бабушкой не отдали родным,
и надеюсь,
что это позволение не замедлит прийти. Кажется, дело просто,
и не нужно никаких доказательств, чтобы понять его в настоящем смысле. Не умею тебе сказать, как мне трудно
говорить всем об этом печальном происшествии…
Annette
говорит,
что деньги пришлют
и что я должен уважить страсть нашего старика к часам, которых у меня теперь трое.
Странно,
что С. Г.
говорит о Каролине Карловне: «К. К. неожиданно нагрянула, пробыла несколько часов в Урике
и теперь временно в Иркутске sans feu, ni lieu pour le moment». [Теперь ни кола, ни двора (без пристанища) (франц.).] Не понимаю, каким образом тетка так была принята, хоть она
и не ожидала отверзтых объятий, как сама
говорила в Ялуторовске…
Волконский преуморительно
говорит о всех наших — между прочим о Горбачевском,
что он завел мыльный завод, положил на него все полученное по наследству от брата
и что, кажется, выйдут мыльные пузыри. Мыла нет ни куска, а все гуща — ведь не хлебать мыло, а в руки взять нечего. Сквозь пальцы все проходит, как прошли
и деньги.
Верно,
что вам трудно о многом
говорить с добрым Матвеем Ивановичем. Он не был в наших сибирских тюрьмах
и потому похож на сочинение, изданное без примечаний, — оно не полно. Надеюсь, он найдет способ добраться до Тобольска, пора бы ему уже ходить без солитера…
Матвей Муравьев читал эту книгу
и говорит,
что негодяй Гризье, которого я немного знал, представил эту уважительную женщину не совсем в настоящем виде; я ей не
говорил ничего об этом, но с прошедшей почтой пишет Амалья Петровна Ледантю из Дрездена
и спрашивает мать, читала ли Анненкова книгу, о которой вы теперь от меня слышали, — она
говорит,
что ей хотелось бы, чтоб доказали,
что г-н Гризье (которого вздор издал Alexandre Dumas) пишет пустяки.
О детях в последнем письме
говорят,
что недели через три обещают удовлетворительный ответ. Значит, нужна свадьба для того, чтоб дети были дома. Бедная власть, для которой эти цыпушки могут быть опасны. Бедный отец, который на троне, не понимает их положения. Бедный Погодин
и бедная Россия, которые называют его царем-отцом!.. [Речь идет об «ура-патриотических» брошюрах М. П. Погодина.]
Ты меня смешишь желанием непременно сыграть мою свадьбу. Нет! любезный друг. Кажется, не доставлю тебе этого удовольствия. Не забудь,
что мне 4 мая стукнуло 43 года. Правда,
что я еще молодой жених в сравнении с Александром Лукичом; но предоставляю ему право быть счастливым
и за себя
и за меня. Ты мне ни слова не
говоришь об этой оригинальной женитьбе. Все кажется,
что одного твоего письма я не получил…
Спасибо добрым нашим дамам, они меня не забывают,
и вдобавок Марья Казимировна уверяет,
что мой письменный слог напоминает m-me Sévigné, tandis que je fais de la prose, sans m'en doute. [Тогда как я, несомненно, пишу прозой (франц.).] Такого рода вещи тем забавны,
что и тот, кто их
говорит,
и тот, кто их слушает, никто не верит…
Не нужно вам
говорить,
что Оболенский тот же оригинал, начинает уже производить свои штуки. Хозяйство будет на его руках, — а я буду ворчать. Все подробности будущего устройства нашего, по крайней мере предполагаемого, вы узнаете от Басаргина. Если я все буду писать, вам не о
чем будет
говорить, — между тем вы оба на это мастера. Покамест прощайте. Пойду побегать
и кой-куда зайти надобно. Не могу приучить Оболенского к движению.
Почта привезла мне письмо от Annette, где она
говорит,
что мой племянник Гаюс вышел в отставку
и едет искать золото с кем-то в компании. 20 февраля он должен был выехать; значит, если вздумает ко мне заехать, то на этой неделе будет здесь. Мне хочется с ним повидаться, прежде нежели написать о нашем переводе; заронилась мысль, которую, может быть, можно будет привести в исполнение. Басаргин вам объяснит, в
чем дело.
Поговорите мне о Карол. Карл,
и вообще обо всем,
что у вас делается. Скажите словечко о новобрачных, как вы все это нашли.
В графе, где спрашивались об образе
и прочем, он
говорит,
что мы с Оболенским занимаемся домашностью в доме покойного Ивашева
и что наш образ мыслей скромен.
Вы уже знаете печальную, тяжелую весть из Иркутска. Сию минуту принесли мне письмо Волконского, который описывает кончину Никиты Муравьева
и говорит,
что с тою же почтою пишет к вам. Тяжело будет вам услышать это горе. Писать не умею теперь.
Говорить бы еще мог, а лучше бы всего вместе помолчать
и подумать.