Неточные совпадения
Невольным образом в
этом рассказе замешивается и собственная моя личность; прошу не обращать на нее внимания. Придется, может быть, и об Лицее сказать словечко; вы
это простите,
как воспоминания, до сих пор живые! Одним словом, все сдаю вам,
как вылилось на бумагу. [Сообщения И. И. Пущина о том,
как он осуществлял свое обещание Е. И. Якушкину, — в письмах к Н. Д. Пущиной и Е. И. Якушкину за 1858 г. № 225, 226, 228, 242 и др.]
Как после
этого понять сочетание разных внутренних наших двигателей!
Разумеется, временное
это волнение прошло,
как проходит постепенно все, особенно в те годы.
[Весь дальнейший текст до конца абзаца («Роскошь помещения… плебеями») не был пропущен в печать в 1859 г.] Роскошь помещения и содержания, сравнительно с другими, даже с женскими заведениями, могла иметь связь с мыслью Александра, который,
как говорили тогда, намерен был воспитать с нами своих братьев, великих князей Николая и Михаила, почти наших сверстников по летам; но императрица Марья Федоровна воспротивилась
этому, находя слишком демократическим и неприличным сближение сыновей своих, особ царственных, с нами, плебеями.
Я,
как сосед (с другой стороны его номера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и
это его волновало.
Вместе мы,
как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда
это удавалось.
Пушкин просит живописца написать портрет К. П. Бакуниной, сестры нашего товарища.
Эти стихи — выражение не одного только его страдавшего тогда сердечка!.. [Посвящено Е. П. Бакуниной (1815), обращено к А. Д. Илличевскому, недурно рисовавшему. В изд. АН СССР 1-я строка так: «Дитя Харит и вображенья». Страдало также сердечко Пущина. Об
этом — в первоначальной редакции пушкинского «19 октября», 1825: «
Как мы впервой все трое полюбили».]
Это привлекало гулявших в саду, разумеется и нас; l'inevitable Lycée, [Неминуемый, неизбежный Лицей (франц.).]
как называли иные нашу шумную движущуюся толпу.
Как нарочно, в
эту минуту отворяется дверь из комнаты и освещает сцену: перед ним сама кн[яжна] Волконская.
Как-то в разговоре с Энгельгардтом царь предложил ему посылать нас дежурить при императрице Елизавете Алексеевне во время летнего ее пребывания в Царском Селе, говоря, что
это дежурство приучит молодых людей быть развязнее в обращении и вообще послужит им в пользу.
Эта высокая цель жизни самой своей таинственностию и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла душу мою — я
как будто вдруг получил особенное значение в собственных своих глазах: стал внимательнее смотреть на жизнь во всех проявлениях буйной молодости, наблюдал за собою,
как за частицей, хотя ничего не значущей, но входящей в состав того целого, которое рано или поздно должно было иметь благотворное свое действие.
Очень жаль, что
этот смело набросанный очерк в разгроме 1825 года не уцелел,
как некоторые другие мелочи.
«
Как же ты мне никогда не говорил, что знаком с Николаем Ивановичем? Верно,
это ваше общество в сборе? Я совершенно нечаянно зашел сюда, гуляя в Летнем саду. Пожалуйста, не секретничай: право, любезный друг,
это ни на что не похоже!»
Между тем
это очень просто,
как сейчас сам увидишь.
Не знаю настоящим образом, до
какой степени
это объяснение, совершенно справедливое, удовлетворило Пушкина, только вслед за
этим у нас переменился разговор, и мы вошли в общий круг.
Преследуемый мыслию, что у меня есть тайна от Пушкина и что, может быть,
этим самым я лишаю общество полезного деятеля, почти решался броситься к нему и все высказать, зажмуря глаза на последствия. В постоянной борьбе с самим собою,
как нарочно, вскоре случилось мне встретить Сергея Львовича на Невском проспекте.
Как ни вертел я все
это в уме и сердце, кончил тем, что сознал себя не вправе действовать по личному шаткому воззрению, без полного убеждения в деле, ответственном пред целию самого союза.
После
этого мы как-то не часто виделись. Пушкин кружился в большом свете, а я был
как можно подальше от него. Летом маневры и другие служебные занятия увлекали меня из Петербурга. Все
это, однако, не мешало нам, при всякой возможности встречаться с прежней дружбой и радоваться нашим встречам у лицейской братии, которой уже немного оставалось в Петербурге; большею частью свидания мои с Пушкиным были у домоседа Дельвига.
Директор рассказал мне, что государь (
это было после того,
как Пушкина уже призывали к Милорадовичу, чего Энгельгардт до свидания с царем и не знал) встретил его в саду и пригласил с ним пройтись.
«
Как! Надворный Судья танцует с дочерью генерал-губернатора?
Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное».
С той минуты,
как я узнал, что Пушкин в изгнании, во мне зародилась мысль непременно навестить его. Собираясь на рождество в Петербург для свидания с родными, я предположил съездить и в Псков к сестре Набоковой; муж ее командовал тогда дивизией, которая там стояла, а оттуда уже рукой подать в Михайловское. Вследствие
этой программы я подал в отпуск на 28 дней в Петербургскую и Псковскую губернии.
Кой-как все
это тут же уладили, копошась среди отрывистых вопросов: что?
как? где? и пр.; вопросы большею частью не ожидали ответов; наконец, помаленьку прибрались; подали нам кофе; мы уселись с трубками.
Мне показалось, что он вообще неохотно об
этом говорил; я
это заключил по лаконическим отрывистым его ответам на некоторые мои спросы, и потому я его просил оставить
эту статью, тем более что все наши толкования ни к чему не вели, а только отклоняли нас от другой, близкой нам беседы. Заметно было, что ему
как будто несколько наскучила прежняя шумная жизнь, в которой он частенько терялся.
Пушкин заставил меня рассказать ему про всех наших первокурсных Лицея, потребовал объяснения,
каким образом из артиллеристов я преобразовался в Судьи.
Это было ему по сердцу, он гордился мною и за меня! Вот его строфы из «Годовщины 19 октября» 1825 года, где он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство...
Среди
этого чтения кто-то подъехал к крыльцу. Пушкин взглянул в окно,
как будто смутился и торопливо раскрыл лежавшую на столе Четью-Минею. Заметив его смущение и не подозревая причины, я спросил его: что
это значит? Не успел он ответить,
как вошел в комнату низенький, рыжеватый монах и рекомендовался мне настоятелем соседнего монастыря.
Я рад был, что мы избавились
этого гостя, но мне неловко было за Пушкина: он,
как школьник, присмирел при появлении настоятеля.
Что говорить об
этом вздоре!» Тут Пушкин
как ни в чем не бывало продолжал читать комедию — я с необыкновенным удовольствием слушал его выразительное и исполненное жизни чтение, довольный тем, что мне удалось доставить ему такое высокое наслаждение.
«
Как, — подумал я, — хоть в
этом не успокоить его,
как не устроить так, чтоб ему, бедному поэту, было где подвигаться в зимнее ненастье».
Так
как автограф Одоевского неизвестен (многие его произведения печатаются с чужих списков),
эти отличия представляют интерес: Пущин мог записать стихотворение с более авторитетного списка, чем тот, который воспроизводится в Сочинениях.
Я тотчас ухватился за
это дорогое мне имя: где он с ним встретился?
как он поживает? и пр.
Слушая
этот горький рассказ, я сначала решительно
как будто не понимал слов рассказчика, — так далека от меня была мысль, что Пушкин должен умереть во цвете лет, среди живых на него надежд.
Это был для меня громовой удар из безоблачного неба — ошеломило меня, а вся скорбь не вдруг сказалась на сердце. — Весть
эта электрической искрой сообщилась в тюрьме — во всех кружках только и речи было, что о смерти Пушкина — об общей нашей потере, но в итоге выходило одно: что его не стало и что не воротить его!
Прилагаю переписку, которая свидетельствует о всей черноте
этого дела. [В Приложении Пущин поместил полученные Пушкиным анонимные пасквили, приведшие поэта к роковой дуэли, и несколько писем, связанных с последней (почти все — на французском языке; их русский перевод — в «Записках» Пущина о Пушкине, изд. Гослитиздата, 1934 и 1937). Здесь не приводятся, так
как не находятся в прямой связи с воспоминаниями Пущина о великом поэте и не разъясняют историю дуэли.]
Я располагаю нынешний год месяца на два поехать в Петербург — кажется, можно сделать
эту дебошу после беспрестанных занятий целый год. Теперь у меня чрезвычайно трудное дело на руках. Вяземский знает его — дело о смерти Времева. Тяжело и мудрено судить, всячески стараюсь
как можно скорее и умнее кончить, тогда буду спокойнее…
Здравствуйте, милые мои, я опять, благодаря бога, нашел возможность писать к вам. Может, утешат вас минуты, которые с добрым моим товарищем путешествия… с тем, который должен будет вам доставить
эту тетрадку. — О чем? И
как спросить?
С
каким восхищением я пустился в дорогу, которая, удаляя от вас, сближает. Мои товарищи Поджио и Муханов. Мы выехали 12 октября, и
этот день для меня была еще другая радость — я узнал от фельдъегеря, что Михайло произведен в офицеры.
Будущее не в нашей воле, и я надеюсь, что
как бы ни было со мной — будет лучше крепости, и, верно, вы довольны
этой перемене, которую я ждал по вашим посылкам, но признаюсь, что они так долго не исполнялись, что я уже начинал думать, что сапоги и перчатки присланы для утешения моего или по ошибочным уведомлениям, а не для настоящего употребления.
Вы не можете себе представить, с
каким затруднением я наполняю
эти страницы в виду спящего фельдъегеря в каком-нибудь чулане. Он мне обещает через несколько времени побывать у батюшки, прошу, чтобы
это осталось тайною, он видел Михаила два раза, расспросите его об нем. Не знаю, где вообразить себе Николая, умел ли он что-нибудь сделать. Я не делаю вопросов, ибо на
это нет ни места, ни времени. Из Шлиссельбургане было возможности никак следить, ибо солдаты в ужасной строгости и почти не сходят с острова.
Пишите только чаще,
этого я жду
как нельзя более.
Вслед за сим приходят те две [Те две — А. В. Якушкина и ее мать, Н.Н.Шереметева.] и вызывают меня, но
как наш командир перепугался и я не хотел, чтоб из
этого вышла им какая-нибудь неприятность, то и не пошел в коридор; начал между тем ходить вдоль комнаты, и добрая Якушкина в дверь меня подозвала и начала говорить, спрося, не имею ли я в чем-нибудь надобности и не хочу ли вам писать.
Поздравляю Ивана Александровича генерал-лейтенантом.
Как мне жаль, что я его не видал.
Это был бы задаток на будущее.
Может быть, оно не верно, но по крайней мере,
как говорят, мы все будем в местечке Читинская(найдите на карте —
это между Иркутском и Нерчинском).
Извините, я почти готов не посылать
этого маранного письма — не знаю,
как вы прочтете, но во уважение каторжного моего состояния прошу без церемонии читать и также не сердиться, если впредь получите что-нибудь подобное. К сожалению, не везде мог я иметь перо, которое теперь попало в руки.
Тяжело мне быть без известий о семье и о вас всех, — одно сердце может понять, чего ему
это стоит; там я найду людей, с которыми я также душою связан, — буду искать рассеяния в физических занятиях, если в них будет какая-нибудь цель; кроме
этого, буду читать сколько возможно в комнате, где живут,
как говорят, тридцать человек.
Например, ужасно то, что сделали с нашими женами,
как теперь уже достоверно мы знаем (желал бы, чтобы
это была неправда!).
Я много уже перенес и еще больше предстоит в будущем, если богу угодно будет продлить надрезаннуюмою жизнь; но все
это я ожидаю
как должно человеку, понимающему причину вещей и непременную их связь с тем, что рано или поздно должно восторжествовать, несмотря на усилие людей — глухих к наставлениям века.
В первом вашем письме вы изложили весь ваш быт и сделали его
как бы вновь причастным семейному вашему кругу. К сожалению, он не может нам дать того же отчета — жизнь его бездейственная, однообразная! Живет потому, что провидению угодно, чтоб он жил; без сего убеждения с трудом бы понял, к чему ведет теперешнее его существование. Впрочем, не огорчайтесь: человек, когда
это нужно, находит в себе те силы, которые и не подозревал; он собственным опытом убедился в сей истине и благодарит бега.
Вы им скажите, что Ив. Ив., несмотря на отдаление, мысленно в вашем кругу: он убежден, что, не дожидаясь
этого письма, вы уверили всех, что он
как бы слышит ваши беседы
этого дня и что они находят верный отголосок в его сердце.
Сколько могу, стараюсь оправдать хорошее их мнение на счет мой собственно. Мне кажется, что, заботясь быть
как можно ровнее в расположении духа,
это единственный способ быть сносным для других и для себя, особенно в нашем здешнем положении…
Из Каменки я ожидаю ваших вестей,
как вы устроились двумя семьями? Кажется, и Вольховский теперь сельский житель и, вероятно, сахаровар. Михайло мой весь в сладости, только об
этом и говорит…
Грустно подумать, что мы расстались до неизвестного времени; твоя деревня,
как говорится, мне шибко не нравится; не смею предлагать тебе Туринска, где, может быть, тоже тоска, но лучше бы вместе доживать век. По крайней мере устройся так, чтобы быть с Трубецкими: они душевно
этого желают. Ребиндер хотел на
этот счет поговорить с твоей сестрой — пожалуйста, не упрямься.