Неточные совпадения
Не пугайтесь! Я не поведу вас этой длинной дорогой, она нас утомит. Не станем делать изысканий; все подробности вседневной нашей жизни, близкой нам
и памятной, должны остаться достоянием нашим; нас, ветеранов Лицея, уже немного осталось, но мы
и теперь молодеем, когда, собравшись, заглядываем в эту даль. Довольно,
если припомню кой-что, где мелькает Пушкин в разных проявлениях.
Вообще это пустое событие (которым, разумеется, нельзя было похвастать) наделало тогда много шуму
и огорчило наших родных, благодаря премудрому распоряжению начальства. Все могло окончиться домашним порядком,
если бы Гауеншильд
и инспектор Фролов не задумали формальным образом донести министру.
Энгельгардт испугался
и напрямик просил императора оставить Лицей, [То есть Энгельгардт просил уволить его из Лицея.]
если в нем будет ружье.
Нечего
и говорить уже о разных его выходках, которые везде повторялись; например, однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, [После этого автором густо зачеркнуто в рукописи несколько слов.] на котором устроена была его будка,
и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором,
если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло
и не предостерег бы от этой опасной встречи.
Не заключайте, пожалуйста, из этого ворчанья, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном, — далеко от всего этого: всегда шалил, дурил
и кутил с добрым товарищем. Пушкин сам увековечил это стихами ко мне; но при всей моей готовности к разгулу с ним хотелось, чтобы он не переступал некоторых границ
и не профанировал себя,
если можно так выразиться, сближением с людьми, которые, по их положению в свете, могли волею
и неволею набрасывать на него некоторого рода тень.
Между нами было
и не без шалостей. Случалось, зайдет он ко мне. Вместо «здравствуй», я его спрашиваю: «От нее ко мне или от меня к ней?» Уж
и это надо вам объяснить,
если пустился болтать.
Если же Ершов посылал Плетневу новые списки прежних двух стихотворений Пушкина, то вряд ли Ершов
и Пущин не упомянули бы об этом.
Размышляя тогда
и теперь очень часто о ранней смерти друга, не раз я задавал себе вопрос: «Что было бы с Пушкиным,
если бы я привлек его в наш союз
и если бы пришлось ему испытать жизнь, совершенно иную от той, которая пала на его долю».
Положительно, сибирская жизнь, та, на которую впоследствии мы были обречены в течение тридцати лет,
если б
и не вовсе иссушила его могучий талант, то далеко не дала бы ему возможности достичь того развития, которое, к несчастию,
и в другой сфере жизни несвоевременно было прервано.
Мой Надворный Суд не так дурен, как я ожидал. Вот две недели, что я вступил в должность; трудов бездна, средств почти нет. На канцелярию
и на жалование чиновников отпускается две тысячи с небольшим. Ты можешь поэтому судить, что за народ служит, —
и, следовательно, надо благодарить судьбу,
если они что-нибудь делают. Я им толкую о святости нашей обязанности
и стараюсь собственным примером возбудить в них охоту
и усердие.
Если тебе будет время, пусти грамотку ко мне прежде твоего выезда из Оренбурга…; по моему расчету это письмо тебя должно непременно там найти. Прощай! Будь здоров
и счастлив.
Хлопотавши здесь по несносному изданию с Селивановским, я, между прочим, узнал его желание сделать второе издание твоих трех поэм, за которые он готов дать тебе 12 тысяч. Подумай
и употреби меня,
если надобно, посредником между вами. — Впрочем, советовал бы также поговорить об этом с петербургскими книгопродавцами, где гораздо лучше издаются книги.
[Написано на случай,
если письмо попадет в руки фельдъегеря Желдыбина, везшего Пущина
и других декабристов в Сибирь.
Ma chère Catherine, [Часть письма — обращение к сестре, Е.
И. Набоковой, — в подлиннике (весь этот абзац
и первая фраза следующего) по-французски] бодритесь, простите мне те печали, которые я причиняю вам.
Если вы меня любите, вспоминайте обо мне без слез, но думая о тех приятных минутах, которые мы переживали. Что касается меня, то я надеюсь с помощью божьей перенести все, что меня ожидает. Только о вас я беспокоюсь, потому что вы страдаете из-за меня.
Пишите ко мне
и иногда присылайте книг,
если можно, в Нерчинск, на имя коменданта Лепарского. Что-нибудь исторического или религиозно-философского.
Смейся, добрая Annette,
и растолкуй всем,
если не понимают этого.
Я прошу поцеловать ручку у батюшки
и матушки.
Если провидению не угодно, чтоб мы здесь увиделись, в чем, впрочем, я не отчаиваюсь, то будем надеяться, что бог, по милосердию своему, соединит нас там, где не будет разлуки. Истинно божеская религия та, которая из надежды сделала добродетель. Обнимите всех добрых друзей.
Егор Антонович часто со мной — особенно в наши праздники. Я в их кругу провожу несколько усладительных минут.
Если Малиновский в Питере, то скажите ему от меня что-нибудь. Всем, всем дядюшкам
и тетушкам поклоны. Может быть, из Иркутска скажу вам несколько слов — adieu, adieu. Наградите щедро моего Привалова,он добр.
Извините, я почти готов не посылать этого маранного письма — не знаю, как вы прочтете, но во уважение каторжного моего состояния прошу без церемонии читать
и также не сердиться,
если впредь получите что-нибудь подобное. К сожалению, не везде мог я иметь перо, которое теперь попало в руки.
Тяжело мне быть без известий о семье
и о вас всех, — одно сердце может понять, чего ему это стоит; там я найду людей, с которыми я также душою связан, — буду искать рассеяния в физических занятиях,
если в них будет какая-нибудь цель; кроме этого, буду читать сколько возможно в комнате, где живут, как говорят, тридцать человек.
Если родные имеют право писать к нам, то
и вам правительство не откажет прибавить несколько слов, — для меня это будет благодеяние.
Я много уже перенес
и еще больше предстоит в будущем,
если богу угодно будет продлить надрезаннуюмою жизнь; но все это я ожидаю как должно человеку, понимающему причину вещей
и непременную их связь с тем, что рано или поздно должно восторжествовать, несмотря на усилие людей — глухих к наставлениям века.
Может быть, это мечта, но мечта для меня утешительная сладостная. Объяснений между нами не нужно: я пойму,
если вы пришлете мне какую-нибудь книгу
и скажете в письме, что она вам нравится, — тогда я прямо за перо с некоторыми добрыми друзьями
и спечем вам пирог. Но — увы! — когда еще этот листок до вас долетит
и когда получу ответ? Мильон верст!
Хотя при жизни отца они
и не в большом порядке, но я с ужасом думаю, что будет,
если он скончается.
Что вы сами скажете про человека, понимающего все лишения, неразлучные с настоящим
и будущим его существованием,
если он решится принять великодушную жертву, на которую так способно возвышенное сердце женщины?
Добрый друг мой, сколько мог, я вам, одним вам, высказал мои мысли по совести; вы меня поймете. Между тем позвольте мне думать, что одно письменное участие ваше представило вам нечто в мою пользу; в заключение скажу вам, что
если бы
и могли существовать те чувства, которые вы стараетесь угадать, то
и тогда мне только остается в молчании благоговеть пред ними, не имея права, даже простым изъявлением благодарности, вызывать на такую решимость, которой вся ответственность на мне, Таков приговор судьбы моей.
Об одном прошу вас: не обвиняйте меня в непризнательности к попечительной вашей дружбе. Поистине не заслуживаю такого упрека,
и мне кажется, что
если бы я иначе думал
и отвечал вам, то вы могли бы считать меня легкомысленным
и недостойным той доверенности, которою я дорожу
и которую стараюсь оправдать добросовестностью.
И кто ж меня поймет,
если не ты, добрый Иван?
Все наши по просьбам родных помещены, куда там просили, кроме Трубецких, Юшневских
и Артамона. Они остались на местах известного тебе первого расписания. Не понимаю, что это значит, вероятно, с почтою будет разрешение.
Если Барятинского можно было поместить в Тобольск, почему же не быть там Трубецким?! В Красноярск Давыдов
и Спиридов: следовательно, нет затруднения насчет губернских городов.
Жребий, пал на Туринск,
и она говорит, что могу перепроситься,
если мне не нравится назначение.
Скоро ли к вам дойдут мои несвязные строки? Скоро ли от вас что-нибудь услышу? Говорите мне про себя, про наших,
если что знаете из писем. Нетерпеливо жду вашего доброго письма. Приветствуйте за меня Матвея Ивановича. Обоим вам желаю всего приятного
и утешительного.
Подумай о том, что я тебе говорю,
и действуй через твоих родных,
если не найдешь в себе какого-нибудь препятствия
и если желания наши, равносильные, могут быть согласованы, как я надеюсь.
Когда-нибудь я вам расскажу забавный случай по случаю слова рыба(название нашей карты с Якушкиным), которое было в моем письме, — рыбу мою требовали в Тобольск
и вместе с нею возвратили мне письмо мое к Якушкину с замечанием не употреблять двусмысленных выражений, наводящих сомнение своею таинственностию, в письмах,
если хочу, чтоб они доходили по адресам.
Прощайте, Петр Николаевич, обнимаю вас дружески. Поздравляю с новым неожиданным гостем, на этот раз не завидую вам.
Если что узнаете об наших от Ив. Сем., расскажите: мысленно часто переношусь на восток. Имел известия от Волконских
и Юшневских — вы больше теперь знаете. Я давно порадовался за Сутгофа — это Ребиндер устроил, объяснив матери обстоятельства, как они были.
Нельзя ли вам отклонить первые,
если они найдутся,
и избавить его от последних или по крайней мере, сколько возможно, уменьшить.
Посылаю вам записки Andryane — вы
и Наталья Дмитриевна прочтете с наслаждением эту книгу — кажется, их у вас не было.
Если успеете — с Кудашевым возвратите, — я хочу их еще послать в другие места. Бобрищев-Пушкин, верно, также охотно их пробежит.
Вы узнаете меня,
если вам скажу, что попрежнему хлопочу о журналах, — по моему настоянию мы составили компанию
и получаем теперь кой-какие
и политические
и литературные листки. Вы смеетесь моей страсти к газетам
и, верно, думаете, что мне все равно, как, бывало, прежде говаривали… Книгами мы не богаты — перечитываю старые; вообще мало занимаюсь, голова пуста. Нужно сильное потрясение, душа жаждет ощущений, все окружающее не пополняет ее, раздаются в ней элегические аккорды…
…Последняя могила Пушкина! Кажется,
если бы при мне должна была случиться несчастная его история
и если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта-товарища, достояние России, хотя не всем его стихам поклоняюсь; ты догадываешься, про что я хочу сказать; он минутно забывал свое назначение
и все это после нашей разлуки…
Сегодня писал к князю
и просил его позволить мне ехать в Тобольск для лечения — нетерпеливо жду ответа в надежде, что мне не откажут в этой поездке. До того времени,
если не сделается мне заметно хуже, думаю подождать с порошками, присланными Павлом Сергеевичем.
Если же почему-нибудь замедлится мое отправление, начну
и здесь глотать digitalis, хотя я не большой охотник до заочного лечения, особенно в такого рода припадках, которым теперь я так часто подвергаюсь.
Если же узнаю, что Евгения мне не дадут, то непременно буду пробовать опять к вам добраться, — покамест нет возможности думать об этом соединении,
и, пожалуйста, не говорите мне о приятном для меня свидании с вами
и с вашими соседями.
Не обещаю; но
если из собранных некоторых сведений
и из того, что Басаргин мне обещает туда переслать, выйдет нечто путное
и достойное вашего внимания, то непременно доставлю вам все ценное,
и вы тогда увидите, годно ли оно для вашей газеты.
Ты не взыщишь на меня за мое марание
и за орфографию вроде Тючевской — а
если взыскивать то взыщи с изуитов, которые так хорошо меня ею научили» (РО, ф. 243, оп. I, № 11).
Много бы хотелось с тобой болтать, но еще есть другие ответы к почте. Прощай, любезный друг. Ставь номера на письмах, пока не будем в одном номере. Право, тоска, когда не все получаешь, чего хочется. Крепко обнимаю тебя. Найди смысл,
если есть пропуски в моей рукописи. Не перечитываю — за меня кто-нибудь ее прочтет, пока до тебя дойдет. Будь здоров
и душой
и телом…
Я бы отозвался опять стихами, но нельзя же задавать вечные задачи. Что скажет добрый наш Павел Сергеевич,
если странникопять потребует альбом для нового отрывка из недоконченного романа, который, как вы очень хорошо знаете, не должен
и не может иметь конца? Следовательно...
Грустно подумать о нем,
и признаюсь, такое состояние его, что кажется,
если бы сам должен был все это переносить, то лучше пожелал бы неминуемого конца.
Младенец несколько ряб лицом, но
и эти рябины можно сгладить,
если найдете нужным; вы там отыщите хорошего писца.
Семенов просил, чтобы я жег его письма
и был осторожен,
если хочу иметь его иероглифы. На все согласен, лишь бы ко мне писали. Басаргин ждет меня.
Если бы я был Ершов, я бы тут же написал стихи. Покамест ограничиваюсь поэтической прозой, которую вы волею
и неволею будете разбирать в вашем дружном кругу.
Муж доволен — надобно радоваться искусству быть счастливым,
если оно так есть,
и умению себя обманывать, из упрямства, когда уже нет возможности переменить.
Если б не хлопоты с князем, я бы явился на встречу Оболенского; но об этом нечего
и думать, потому что из этого увольнения делают государственное дело.