Неточные совпадения
Пушкин охотнее
всех других классов занимался в классе Куницына, и то совершенно по-своему: уроков никогда
не повторял, мало что записывал, а чтобы переписывать тетради профессоров (печатных руководств тогда
еще не существовало), у него и в обычае
не было:
все делалось а livre ouvert.
[
Весь следующий абзац и часть второго («Было
еще другого рода… верховая езда»)
не могли появиться в 1859 г. в печати по цензурным условиям; выброшены были также куплеты о Левашове.]
Черевин, бедный,
все еще нехорош — ждет денег от Семенова, а тот до сих пор ни слова к нему
не пишет… N-ские очень милы в своем роде, мы иногда собираемся и вспоминаем старину при звуках гитары с волшебным пением Яковлева, который все-таки
не умеет себя представить.
Желал бы только, чтоб
все, принимающие в судьбе моей участие,
не слишком горевали обо мне; их спокойствие меня бы
еще более подкрепило.
Вообрази, любезный Оболенский, что до сих пор
еще не писал домой — голова кругом, и ждал, что им сказать насчет места моего поселения. Здесь нашел письмо ото
всех Малиновских; пишут, что Розенберг у них пробыл пять дней и встретился там с семейством Розена…
Забыл было сказать тебе адрес Розена: близ Ревеля мыза Ментак.К нему
еще не писал. В беспорядке поговорил только со
всеми родными поодиночке и точно
не могу
еще прийти в должный порядок. Столько впечатлений в последний месяц, что нет возможности успокоиться душою. Сейчас писал к Annette и поговорил ей о тебе; решись к ней написать, ты ее порадуешь истинно.
Поехал дальше. Давыдовых перегнал близ Нижне-удинска, в Красноярске
не дождался. Они с детьми медленно ехали, а я, несмотря на грязь, дождь и снег иногда,
все подвигался на тряской своей колеснице. Митьков, живший своим домом, хозяином совершенным —
все по часам и
все в порядке. Кормил нас обедом —
все время мы были почти неразлучны, я останавливался у Спиридова, он
еще не совсем устроился, но надеется, что ему в Красноярске будет хорошо. В беседах наших мы
все возвращались к прошедшему…
Трудно высказать тебе состояние теперешнее моей души: многого мне недостает и
все еще как-то
не клеится.
Поджидал весточки от вас, но, видно, надобно первому начать с вами беседу, в надежде что вы [
не] откажете уделить мне минутку вашего досуга, Вы должны быть уверены, что мне всегда будет приятно хоть изредка получить от вас словечко: оно напомнит мне живо то время, в котором до сих пор
еще живу; часто встречаю вас в дорогих для
всех нас воспоминаниях.
Товарищи мои вам знакомы: теперь
все трое женатые люди; стараются сколько возможно приучить меня к новому месту моего пребывания; но я
еще не освоился с ним.
Второе твое письмо получил я у них, за два дня до кончины незабвенной подруги нашего изгнания. Извини, что тотчас тебе
не отвечал — право,
не соберу мыслей, и теперь
еще в разброде, как ты можешь заметить. Одно время должно
все излечивать — будем когда-нибудь и здоровы и спокойны.
Грустно, что она нас покинула; ее кончина, как вы можете себе представить, сильно поразила нас — до сих пор
не могу привыкнуть к этой мысли: воспоминание об ней на каждом шагу; оно
еще более набрасывает мрачную тень на
все предметы, которые здесь и без того
не слишком веселы.
Меньшая ее сестричка Верочка преуморительная пышка,
не говорит
еще,
не ходит, но жестами и ползком
все выражает и всюду пробирается.
Одна тяжелая для меня весть: Алекс. Поджио хворает больше прежнего. Припадки часто возвращаются, а силы слабеют.
Все другие здоровы попрежнему. Там уже узнали о смерти Ивашева, но
еще не получили моего письма отсюда. M. H.
не пишет, С. Г. говорит, что она уверена, что я еду. Мнения, как видите, разделены.
Много бы хотелось с тобой болтать, но
еще есть другие ответы к почте. Прощай, любезный друг. Ставь номера на письмах, пока
не будем в одном номере. Право, тоска, когда
не все получаешь, чего хочется. Крепко обнимаю тебя. Найди смысл, если есть пропуски в моей рукописи.
Не перечитываю — за меня кто-нибудь ее прочтет, пока до тебя дойдет. Будь здоров и душой и телом…
Он должен был умереть, а мы
все живем: видно,
не пришла
еще пора сходить с часов, хотя караул наш
не совсем исправен.
Ты меня смешишь желанием непременно сыграть мою свадьбу. Нет! любезный друг. Кажется,
не доставлю тебе этого удовольствия.
Не забудь, что мне 4 мая стукнуло 43 года. Правда, что я
еще молодой жених в сравнении с Александром Лукичом; но предоставляю ему право быть счастливым и за себя и за меня. Ты мне ни слова
не говоришь об этой оригинальной женитьбе.
Все кажется, что одного твоего письма я
не получил…
А наследующий день, 17 августа, Кюхельбекер записал в Дневнике: «Вчера у меня был такой гость, какого я с своего свидания с Maтюшкиным
еще не имел во
все 17 лет моего заточения, — Николай Пущин!..
Наши здешние
все разыгрывают свои роли, я в иных случаях только наблюдатель… [Находясь в Тобольске, Пущин получил 19 октября письмо — от своего крестного сына Миши Волконского: «Очень, очень благодарю тебя, милый Папа Ваня, за прекрасное ружье… Прощай, дорогой мой Папа Ваня. Я
не видал
еще твоего брата… Неленька тебя помнит. Мама свидетельствует тебе свое почтение… Прошу твоего благословения. М. Волконский» (РО, ф. 243, оп. I, № 29).]
Вы уже знаете печальную, тяжелую весть из Иркутска. Сию минуту принесли мне письмо Волконского, который описывает кончину Никиты Муравьева и говорит, что с тою же почтою пишет к вам. Тяжело будет вам услышать это горе. Писать
не умею теперь. Говорить бы
еще мог, а лучше бы
всего вместе помолчать и подумать.
Прошли
еще две недели, а листки
все в моем бюваре.
Не знаю, когда они до вас доберутся. Сегодня получил письма, посланные с Бибиковым. Его самого
не удалось увидеть; он проехал из Тюмени на Тобольск. Видно, он с вами
не видался: от вас нет ни строчки. А я
все надеялся, что этот молодой союзник вас отыщет и поговорит с вами о здешнем нашем быте. Муравьев, мой товарищ, его дядя, и он уже несколько раз навещал наш Ялуторовск.
Здоровье мое несколько лучше, хотя
все еще я сижу дома. Это продолжительное домовничество, кажется, большие волнует других, нежели меня самого. Я
не скучаю, и время незаметно проходит среди занятий и добрых друзей, которые меня навещают с уверенностию всегда застать хозяина.
Вот тебе сведения,
не знаю, найдешь ли в них что-нибудь новое. Я думаю, тебе лучше бы
всего через родных проситься на службу, как это сделал Александр Муравьев. Ты
еще молод и можешь найти полезную деятельность. Анненкова произвели в 14-й класс. Ты знаешь сам, как лучше устроить. Во всяком случае, желаю тебе успокоиться после тяжелых испытаний, которые ты имел в продолжение последних восьми лет. Я
не смею касаться этих ран, чтобы
не возобновить твоих болей.
…В Петербург
еще не писал насчет моего предполагаемого путешествия. Жду вдохновения — и признаюсь, при
всем желании ехать, как-то тоскливо просить. Время
еще не ушло. Надобно соблюсти
все формальности, взять свидетельство лекаря и по
всем инстанциям его посылать… Главное, надобно найти случай предварить родных, чтобы они
не испугались мнимо болезненным моим состоянием… [Пущин выехал, после длительной переписки между местной и столичной администрации, в середине мая 1849 г.]
Генерал-губернатора
еще нет —
все ждут и
не дождутся его. Надеюсь, что до того срока он здесь будет…
Все наши здешние обоего пола и разных поколений здравствуют. Трубецкому, после его падения спеленанному, наконец, развязали руку, но
еще он
не действует ею.
Все вас приветствуют.
…
Вся наша ялуторовская артель нетерпеливо меня ждет. Здесь нашел я письма. Аннушка
всех созвала на Новый год. Я начну дома это торжество благодарением богу за награду после 10 лет [10-ти лет — ссылки на поселение.] за возобновление завета с друзьями — товарищами изгнания… Желаю вам, добрый друг,
всего отрадного в 1850 году.
Всем нашим скажите мой дружеский оклик: до свиданья! Где и как,
не знаю, но должны
еще увидеться…
На Новый год обнимаю вас, добрый друг; я здесь, благодарный богу и людям за отрадную поездку. Пожмите руку Александре Семеновне, приласкайте Сашеньку. Аннушка моя благодарит ее за милый платочек. Сама скоро к ней напишет. Она меня обрадовала своею радостью при свидании. Добрые старики
все приготовили к моему приезду. За что меня так балуют, скажите пожалуйста. Спешу. Обнимите наших. Скоро буду с вами беседовать.
Не могу
еще опомниться.
Ты напрасно говоришь, что я 25 лет ничего об тебе
не слыхал. Наш директор писал мне о
всех лицейских. Он постоянно говорил, что особенного происходило в нашем первом выпуске, — об иных я и в газетах читал.
Не знаю, лучше ли тебе в Балтийском море, но очень рад, что ты с моими. Вообще
не очень хорошо понимаю, что у вас там делается, и это естественно. В России меньше
всего знают, что в ней происходит. До сих пор
еще не убеждаются, что гласность есть ручательство для общества, в каком бы составе оно ни было.
Видно,
еще не все справки наведены (продолжение впредь).
…Я дожидался
все отъезда нашего бедного Ивана Дмитриевича, чтобы отвечать вам, но, как видно из хода его болезни, он
еще не так скоро в состоянии будет пуститься в путь, хотя бы ему и сделалось лучше, чего до сих пор, однако, незаметно.
О плачевном деле
все еще ничего нет положительного. Хорошего, однако, ничего
не обещают. Неленьке бедной будет опять тяжелое время.
Все это тоска.
Матвей мне говорил, что вы хотите участвовать в сборе для bon ami. [Добрый друг (франц.).] Когда-нибудь пришлите ваши 10 целковых. Я надеюсь к ним
еще кой-что прибавить и
все отправлю. Вероятно, он обратился и в Иркутск, хотя и там, при
всех богатствах, мало наличности. Как это делается,
не знаю. [В Иркутске жили семьи С. Г. Волконского и С. П. Трубецкого, получавшие от родных большие суммы.
Все состоятельные декабристы много помогали неимущим товарищам и их семьям.]
…Это последнее время навевало сильною тоскою со
всех сторон. Мрачные вести из Иркутска без сомнения и до вас давно дошли — я
еще не могу с ними настоящим образом примириться. [Весть о кончине Е. И. Трубецкой.]
Сегодня получена посылка, добрый друг мой Матрена Петровна! Всенашел,
все в моих руках. Спешу тебе [Первое обращение Пущина к Н. Д. Фонвизиной на «ты» — в неизданном письме от 23 декабря 1855 г. Здесь сообщается, что
все спрашивают Пущина о Наталье Дмитриевне.] это сказать, чтоб тебя успокоить. Qui cherche, trouve. [Кто ищет — находит (франц.).] Ничего
еще не читал… Скоро откликнусь — и откликнусь с чувством признательной затаенной любви… Прочел стих...
Я
не люблю писать к вам наскоро, как-нибудь, чтобы только сказать, что я к вам писала, — нет, я люблю поговорить с вами на просторе, рассказать подробно случающееся со мной, потолковать о чем-нибудь заветном для меня, в полной уверенности, что
все это найдет отголосок в вашем добром сердце; писавши к вам и прочим друзьям моим, я знаю, что я
еще не совсем одна в мире, знаю, что мне будут сочувствовать, а это теперь единственная моя отрада в моей трудной жизни…
Крепко обнимаю вас обеих. До свидания! Где и как —
еще не знаю.
Все наши сердечно вас приветствуют. Подробности о предположениях каждого расспрашивайте у Натальи Дмитриевны. Она лучше расскажет, нежели я напишу. Я сам
еще как в тумане вижу даль.
29 октября… Матвей только третьего дня вернулся из Тобольска… Матвей получил от брата приглашение в Хомутец. Все-таки они будут у тебя. Время выезда
еще не определено… Теперь жду из Нижнего известия от Сергея Григорьевича и Батенькова.
Барон вам кланяется, он попрежнему ходит и занимается мимикой.
Не успели
еще с ним поговорить особняком,
все встречались в публике. Сын его славный человек — это общий голос.
Уверять вас, что благодарю бога за соединение мое с заветным моим другом, было бы лишнее.
Все это так дивно устроилось, что я как будто
еще не верю, но мрачно то, что я
не могу поправиться здоровьем.
Не совсем утешительна для жены моей постоянная моя хворость, но и этим она
не тяготится, весело и терпеливо переносит
все эти заботы и попечения…
Я очень знаю, что надобно действовать, но это время, как ты видела, я просто ни на что
не годен. Он со мной поживет, потом поступит к Циммерману в Москве. Это заведение лучшее во
всех отношениях, и там он может остаться до самого университета. Я уже вошел в переговоры с Циммерманом, но надобно
еще самому с ним познакомиться,
все высмотреть. Авось бог поможет как-нибудь распустить крылья, которые до сих пор подрезаны…
Хозяйки
все еще нет, но, вероятно,
не замедлит теперь явиться, иначе я подам явку в земский суд.
Нам
всем жаль, что нашего народу никого
не придется угостить. Разве удастся залучить фотографа, но и то
еще не верно. Сестра останется у нас, пока я
не соберусь в Нижний, куда должна заехать за мной жена, осмотревши костромское именье. — Это уже будет в половине июня. Так предполагается навестить Калугу и Тулу с окрестностями… [В Калуге жили Оболенский и Свистунов, в Туле — Г. С. Батеньков. В письме
еще — о болезни Ф. М. Башмакова в Тобольске (Пущину сообщили об этом его сибирские корреспонденты).]
Сейчас надобно отправлять почту, она и сегодня действует, хоть птица гнезда
не вьет, [По народному поверью — 25 марта (благовещенье) «Птица гнезда
не вьет».] а настает надобность хватить
еще словечко, тебе, добрый друг Таврило Степанович, — жена кричит с лестницы, что завтра чествуют твоего патрона и чтоб я непременно хоть невидимкой со
всем теперешним нашим обществом явился к имениннику, который, верно, задает пир на дворянской улице. — От души обнимаю тебя и желаю тебе того, что ты сам себе желаешь.