Неточные совпадения
Помещаем
его безо всяких перемен и примечаний,
как драгоценный памятник благородного образа мнений и трогательного дружества, а вместе с тем,
как и весьма достаточное биографическое известие.
С тех пор перестал я вмешиваться в
его хозяйственные распоряжения и предал
его дела (
как и
он сам) распоряжению всевышнего.
Они,
как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны
им от разных особ.
Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней,
как то мозолей и тому подобного.
Он скончался на моих руках на тридцатом году от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных
его родителей.
Какая-то таинственность окружала
его судьбу;
он казался русским, а носил иностранное имя.
Стены
его комнаты были все источены пулями, все в скважинах,
как соты пчелиные.
На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик,
как сам
он явился между нами; мы сделали
ему тот же вопрос.
Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою,
как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать
его).
Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал
он счета и которые никогда у
него не переводились, и представьте себе,
какое действие должен был
он произвести между нами.
— «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил
он, — извольте себе стрелять, а впрочем,
как вам угодно; выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам».
— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет
он смерть перед своей свадьбой,
как некогда ждал ее за черешнями!
При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате,
как тигр по своей клетке. Я слушал
его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.
Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и
их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресенье по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться
их сиятельствам,
как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.
Разговор
его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я уже начинал входить в обыкновенное мое положение,
как вдруг вошла графиня, и смущение овладело мною пуще прежнего.
Они, чтобы дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству, стали говорить между собою, обходясь со мною
как с добрым соседом и без церемонии.
Это у
него было заведено,
как рюмка водки.
— Да вот
как, ваше сиятельство: бывало, увидит
он, села на стену муха: вы смеетесь, графиня? Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: Кузька, пистолет! Кузька и несет
ему заряженный пистолет.
Он хлоп, и вдавит муху в стену!
—
Как не знать, ваше сиятельство; мы были с
ним приятели;
он в нашем полку принят был
как свой брат товарищ; да вот уж лет пять,
как об
нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство, стало быть, знали
его?
— Нет, — возразил граф, — я все расскажу;
он знает,
как я обидел
его друга: пусть же узнает,
как Сильвио мне отомстил.
«Ты не узнал меня, граф?» — сказал
он дрожащим голосом. «Сильвио!» — закричал я, и признаюсь, я почувствовал,
как волоса стали вдруг на мне дыбом.
Не понимаю, что со мною было и
каким образом мог
он меня к тому принудить… но — я выстрелил, и попал вот в эту картину.
(Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо
его горело
как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)
Но едва Владимир выехал за околицу в поле,
как поднялся ветер и сделалась такая метель, что
он ничего не взвидел.
«Можешь ли ты, старик, — сказал
он, — достать мне лошадей до Жадрина?» — «
Каки у нас лошади», — отвечал мужик.
Пели петухи, и было уже светло,
как достигли
они Жадрина. Церковь была заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На дворе тройки
его не было.
Какое известие ожидало
его!
А для
него какая была минута!
В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии и не видала,
как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для
него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в
его соседстве.
Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был
он ужасным повесою, и это не вредило
ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (
как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.
Она не могла не сознаваться в том, что она очень
ему нравилась; вероятно, и
он, с своим умом и опытностию, мог уже заметить, что она отличала
его:
каким же образом до сих пор не видала она
его у своих ног и еще не слыхала
его признания?
Лет двадцать пять служил
он в сем звании верой и правдою,
как почталион Погорельского.
Адриан тотчас познакомился с
ним,
как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и
как гости пошли за стол, то
они сели вместе.
Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: «За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer Kundleute! [наших клиентов (
нем.).]» Предложение,
как и все, было принято радостно и единодушно.
Гробовщик подходил уже к своему дому,
как вдруг показалось
ему, что кто-то подошел к
его воротам, отворил калитку и в нее скрылся.
Клочки светло-зеленого и красного сукна и ветхой холстины кой-где висели на
нем,
как на шесте, а кости ног бились в больших ботфортах,
как пестики в ступах.
—
Как ты заспался, батюшка, Адриан Прохорович, — сказала Аксинья, подавая
ему халат. — К тебе заходил сосед портной и здешний будочник забегал с объявлением, что сегодня частный [Частный — частный пристав, полицейский чин, начальник «части».] именинник, да ты изволил почивать, и мы не хотели тебя разбудить.
Какова должность сего диктатора,
как называет
его шутливо князь Вяземский?
Входя в бедное
его жилище, проезжающий смотрит на
него как на врага; хорошо, если удастся
ему скоро избавиться от непрошеного гостя; но если не случится лошадей?..
Боже!
какие ругательства,
какие угрозы посыплются на
его голову!
Вижу,
как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего и бодрого, и
его длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах.
Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и
его дочкой. Наконец я с
ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась… Много могу я насчитать поцелуев, [с тех пор,
как этим занимаюсь,] но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.
Покамест собирался
он переписать мою подорожную, я смотрел на
его седину, на глубокие морщины давно не бритого лица, на сгорбленную спину — и не мог надивиться,
как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину в хилого старика.
Как быть! смотритель уступил
ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром послать в С*** за лекарем.
Бедный смотритель не понимал,
каким образом мог
он сам позволить своей Дуне ехать вместе с гусаром,
как нашло на
него ослепление, и что тогда было с
его разумом.
Не прошло и получаса,
как сердце
его начало ныть, ныть, и беспокойство овладело
им до такой степени, что
он не утерпел и пошел сам к обедне.
Потом, сунув
ему что-то за рукав,
он отворил дверь, и смотритель, сам не помня
как, очутился на улице.
Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке
его кресел,
как наездница на своем английском седле.
«Чего тебе надобно? — сказал
он ему, стиснув зубы, — что ты за мною всюду крадешься,
как разбойник? или хочешь меня зарезать?
«Вот уже третий год, — заключил
он, —
как живу я без Дуни и
как об ней нет ни слуху ни духу.
Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ, неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал
он своею полою,
как усердный Терентьич в прекрасной балладе Дмитриева. Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем, коего вытянул
он пять стаканов в продолжение своего повествования; но
как бы то ни было,
они сильно тронули мое сердце. С
ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне…
В сени (где некогда поцеловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель с год
как помер, что в доме
его поселился пивовар, а что она жена пивоварова.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок //
Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда //
Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем
он // Для оной жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя //
Как совершенства образец. //
Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И при конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. //
Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.