Неточные совпадения
С великим моим удовольствием исполняю сие ваше желание
и препровождаю к вам, милостивый государь мой,
все, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу.
Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она
всем была кума, ее вовсе не боялись; ими выбранный староста до того им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину
и учредить весьма умеренный оброк; но
и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою
и тому подобным;
и тут были недоимки.
Однакож имена в них почти
все вымышлены им самим, а названия сел
и деревень заимствованы из нашего околодка, отчего
и моя деревня где-то упомянута.
Вот, милостивый государь мой,
все, что мог я припомнить касательно образа жизни, занятий, нрава
и наружности покойного соседа
и приятеля моего. Но в случае, если заблагорассудите сделать из сего моего письма какое-либо употребление, всепокорнейше прошу никак имени моего не упоминать; ибо хотя я весьма уважаю
и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю излишним
и в мои лета неприличным. С истинным моим почтением
и проч.
Некогда он служил в гусарах,
и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку
и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе
и бедно
и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сюртуке, а держал открытый стол для
всех офицеров нашего полка.
Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее
всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств
и извинение всевозможных пороков. Однако ж мало-помалу
все было забыто,
и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.
Имея от природы романтическое воображение, я
всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего жизнь была загадкою
и который казался мне героем таинственной какой-то повести.
Я пришел к Сильвио в назначенное время
и нашел у него почти
весь полк.
При разборе фуражек Сильвио, со
всеми прощаясь, взял меня за руку
и остановил в ту самую минуту, как собирался я выйти.
Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания
всех дам,
и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость.
Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние
и зимние вечера в совершенном уединении.
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во
всей округе гостеприимством
и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную
и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою,
и многие прочили ее за себя или за сыновей.
Накануне решительного дня Марья Гавриловна не спала
всю ночь; она укладывалась, увязывала белье
и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям.
На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись
и стучали;
все казалось ей угрозой
и печальным предзнаменованием.
Скоро в доме
все утихло
и заснуло.
Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою
и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь,
и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать
и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды
всего двадцать минут.
Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать,
и уверился, что должно было взять ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа он был в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца.
Все сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца. Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать
и через четверть часа пошло шагом, несмотря на
все усилия несчастного Владимира.
Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями,
и наконец единогласно
все решили, что, видно, такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком,
и тому подобное.
Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей
всего имения. Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний,
и поехали жить в ***ское поместье.
Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла
все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты
и стихи, им переписанные для нее.
Соседи, узнав обо
всем, дивились ее постоянству
и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего, наконец, восторжествовать над печальной верностию этой девственной Артемизы.
Но
все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице
и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни.
Но более
всего… (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более
всего подстрекало ее любопытство
и воображение.
Последние пожитки гробовщика Адриана Прохорова были взвалены на похоронные дроги,
и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся
всем своим домом.
Переступив за незнакомый порог
и нашед в новом своем жилище суматоху, он вздохнул о ветхой лачужке, где в течение осьмнадцати лет
все было заведено самым строгим порядком; стал бранить обеих своих дочерей
и работницу за их медленность
и сам принялся им помогать.
Вскоре порядок установился; кивот с образами, шкаф с посудою, стол, диван
и кровать заняли им определенные углы в задней комнате; в кухне
и гостиной поместились изделия хозяина: гробы
всех цветов
и всякого размера, также шкафы с траурными шляпами, мантиями
и факелами.
Господин
и госпожа Шульц
и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями,
все вместе угощали
и помогали кухарке служить.
Тут начали здоровья следовать одно за другим: пили здоровье каждого гостя особливо, пили здоровье Москвы
и целой дюжины германских городков, пили здоровье
всех цехов вообще
и каждого в особенности, пили здоровье мастеров
и подмастерьев.
Гости начали друг другу кланяться, портной сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим,
все булочнику
и так далее.
Все захохотали, но гробовщик почел себя обиженным
и нахмурился.
Адриан подошел к племяннику Трюхиной, молодому купчику в модном сюртуке, объявляя ему, что гроб, свечи, покров
и другие похоронные принадлежности тотчас будут ему доставлены во
всей исправности.
Целый день разъезжал с Разгуляя к Никитским воротам
и обратно; к вечеру
все сладил
и пошел домой пешком, отпустив своего извозчика.
Все они, дамы
и мужчины, окружили гробовщика с поклонами
и приветствиями, кроме одного бедняка, недавно даром похороненного, который, совестясь
и стыдясь своего рубища, не приближался
и стоял смиренно в углу.
Прочие
все одеты были благопристойно: покойницы в чепцах
и лентах, мертвецы чиновные в мундирах, но с бородами небритыми, купцы в праздничных кафтанах.
«Видишь ли, Прохоров, — сказал бригадир от имени
всей честной компании, —
все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже невмочь, которые совсем развалились да у кого остались одни кости без кожи, но
и тут один не утерпел — так хотелось ему побывать у тебя…» В эту минуту маленький скелет продрался сквозь толпу
и приближился к Адриану.
Между мертвецами поднялся ропот негодования;
все вступились за честь своего товарища, пристали к Адриану с бранью
и угрозами,
и бедный хозяин, оглушенный их криком
и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии
и лишился чувств.
Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза
и увидел перед собою свою работницу, раздувавшую самовар. С ужасом вспомнил Адриан
все вчерашние происшествия. Трюхина, бригадир
и сержант Курилкин смутно представились его воображению. Он молча ожидал, чтоб работница начала с ним разговор
и объявила о последствиях ночных приключений.
Вникнем во
все это хорошенько,
и вместо негодования сердце наше исполнится искренним состраданием.
Все это доныне сохранилось в моей памяти, так же как
и горшки с бальзамином,
и кровать с пестрой занавескою,
и прочие предметы, меня в то время окружавшие.
Лошади были давно готовы, а мне
все не хотелось расстаться с смотрителем
и его дочкой. Наконец я с ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился
и просил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась… Много могу я насчитать поцелуев, [с тех пор, как этим занимаюсь,] но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.
— Как не знать! Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство ему небесное!), идет из кабака, а мы-то за ним: «Дедушка, дедушка! орешков!» — а он нас орешками
и наделяет.
Все, бывало, с нами возится.
Он выстроил дом по собственному плану, завел у себя суконную фабрику, утроил доходы
и стал почитать себя умнейшим человеком во
всем околодке, в чем
и не прекословили ему соседи, приезжавшие к нему гостить с своими семействами
и собаками.
и несмотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись; он
и в деревне находил способ входить в новые долги; со
всем тем почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным
и смелым.
Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышень. Он первый перед ними явился мрачным
и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях
и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы.
Все это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума.
Отцы друг ко другу не ездили, она Алексея еще не видала, между тем как
все молодые соседки только об нем
и говорили.
За Лизою ходила Настя; она была постарше, но столь же ветрена, как
и ее барышня. Лиза очень любила ее, открывала ей
все свои тайны, вместе с нею обдумывала свои затеи; словом, Настя была в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая наперсница во французской трагедии.
— Да нет, нехорошо. Он может подумать, что я за ним гоняюсь. К тому же отцы наши в ссоре, так
и мне
все же нельзя будет с ним познакомиться… Ах, Настя! Знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!
На другой же день приступила она к исполнению своего плана, послала купить на базаре толстого полотна, синей китайки
и медных пуговок, с помощью Насти скроила себе рубашку
и сарафан, засадила за шитье
всю девичью,
и к вечеру
все было готово.
В то же время раздался голос: «Tout beau, Sbogar, ici…» [
Все хорошо, Сбогар, сюда… (фр.)]
и молодой охотник показался из-за кустарника.