Неточные совпадения
Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть
его навеселе (что в краю нашем
за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел
он великую склонность, но стыдливость была в
нем истинно девическая. [Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая
его излишним; впрочем, уверяем читателя, что
он ничего предосудительного памяти Ивана Петровича Белкина в себе не заключает. (Прим. А. С. Пушкина.)]
Ему было около тридцати пяти лет, и мы
за то почитали
его стариком.
Мы сели
за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость
его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага.
— Вам было странно, — продолжал
он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь
его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность одному моему великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни
за что не простил
его.
— «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил
он, — извольте себе стрелять, а впрочем, как вам угодно; выстрел ваш остается
за вами; я всегда готов к вашим услугам».
— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет
он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее
за черешнями!
«Так точно, — продолжал
он, — выстрел
за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?» Пистолет у
него торчал из бокового кармана.
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**.
Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к
нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с
его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку
их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее
за себя или
за сыновей.
Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе
они должны были выйти в сад через заднее крыльцо,
за садом найти готовые сани, садиться в
них и ехать
за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был
их ожидать.
Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с
ним обвенчаться… другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно
за другим.
Он уговорил Владимира остаться у
него отобедать и уверил
его, что
за другими двумя свидетелями дело не станет.
Но едва Владимир выехал
за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что
он ничего не взвидел.
Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел
он рощу. Слава богу, подумал
он, теперь близко.
Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас
за нею. Скоро нашел
он дорогу и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город
за лекарем.
Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
Поведение
его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры
его так
за нею и следовали.
Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему
его воображение и, наконец, купленному
им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце
его не радовалось.
Он разрешал молчание разве только для того, чтоб журить своих дочерей, когда заставал
их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать
за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастье (а иногда и удовольствие) в
них нуждаться.
Он думал о проливном дожде, который,
за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира.
Адриан тотчас познакомился с
ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и как гости пошли
за стол, то
они сели вместе.
Юрко ел
за четверых; Адриан
ему не уступал; дочери
его чинились; разговор на немецком языке час от часу делался шумнее.
«
За здоровье любезных гостей моих!» — провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку, — и гости благодарили
его, осушая вновь свои рюмки.
Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: «
За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer Kundleute! [наших клиентов (
нем.).]» Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно.
Гробовщик дал
ему за то гривенник на водку, оделся наскоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй.
«Что
за дьявольщина!» — подумал
он и спешил войти… тут ноги
его подкосились.
— Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал первый свой гроб — и еще сосновый
за дубовый?» С сим словом мертвец простер
ему костяные объятия — но Адриан, собравшись с силами, закричал и оттолкнул
его.
Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились
за честь своего товарища, пристали к Адриану с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный
их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств.
В другой яркими чертами изображено развратное поведение молодого человека:
он сидит
за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами.
— Три года тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотритель разлиневывал новую книгу, а дочь
его за перегородкой шила себе платье, тройка подъехала, и проезжий в черкесской шапке, в военной шинели, окутанный шалью, вошел в комнату, требуя лошадей.
При сем известии путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет
ему чего-нибудь покушать?
Как быть! смотритель уступил
ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром послать в С***
за лекарем.
Человек
его поехал верхом в город
за лекарем.
Гусар вручил
ему двадцать пять рублей
за визит, пригласил
его отобедать; лекарь согласился; оба ели с большим аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом.
Он простился с смотрителем, щедро наградив
его за постой и угощение; простился и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая находилась на краю деревни.
Сердце старика закипело, слезы навернулись на глаза, и
он дрожащим голосом произнес только: «Ваше высокоблагородие!., сделайте такую божескую милость!..» Минский взглянул на
него быстро, вспыхнул, взял
его за руку, повел в кабинет и запер
за собою дверь.
Потом, сунув
ему что-то
за рукав,
он отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
Долго стоял
он неподвижно, наконец увидел
за обшлагом своего рукава сверток бумаг;
он вынул
их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций.
«Чего тебе надобно? — сказал
он ему, стиснув зубы, — что ты
за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?
Пошел вон!» и сильной рукою, схватив старика
за ворот, вытолкнул
его на лестницу.
Через два дни отправился
он из Петербурга обратно на свою станцию и опять принялся
за свою должность.
«А где
его похоронили?» — «
За околицей, подле покойной хозяйки
его».
— Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков
он собою и что
он за человек.
— Погодите-с. Вот мы сели
за стол, приказчица на первом месте, я подле нее… а дочери и надулись, да мне наплевать на
них…
Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке [Сибирка — кафтан с перехватом и сборками.] на беговых дрожках, и уносился мысленно
за ними в бедную жизнь их.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет
он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Осип. Да что завтра! Ей-богу, поедем, Иван Александрович!
Оно хоть и большая честь вам, да все, знаете, лучше уехать скорее: ведь вас, право,
за кого-то другого приняли… И батюшка будет гневаться, что так замешкались. Так бы, право, закатили славно! А лошадей бы важных здесь дали.
Частный пристав. Да бог
его знает. Вчерашнего дня случилась
за городом драка, — поехал туда для порядка, а возвратился пьян.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я
ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что
он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что
он за ней волочится, а
он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.