Неточные совпадения
Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть
его навеселе (что в краю нашем
за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел
он великую склонность, но стыдливость была в
нем истинно девическая. [Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая
его излишним; впрочем, уверяем читателя, что
он ничего предосудительного памяти Ивана Петровича Белкина в себе не заключает. (Прим. А. С. Пушкина.)]
Ему было около тридцати пяти лет, и мы
за то почитали
его стариком.
Мы сели
за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость
его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага.
— Вам было странно, — продолжал
он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь
его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность одному моему великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни
за что не простил
его.
— «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил
он, — извольте себе стрелять, а впрочем, как вам угодно; выстрел ваш остается
за вами; я всегда готов к вашим услугам».
— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет
он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее
за черешнями!
«Так точно, — продолжал
он, — выстрел
за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?» Пистолет у
него торчал из бокового кармана.
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**.
Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к
нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с
его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку
их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее
за себя или
за сыновей.
Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе
они должны были выйти в сад через заднее крыльцо,
за садом найти готовые сани, садиться в
них и ехать
за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был
их ожидать.
Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с
ним обвенчаться… другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно
за другим.
Он уговорил Владимира остаться у
него отобедать и уверил
его, что
за другими двумя свидетелями дело не станет.
Но едва Владимир выехал
за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что
он ничего не взвидел.
Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел
он рощу. Слава богу, подумал
он, теперь близко.
Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас
за нею. Скоро нашел
он дорогу и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город
за лекарем.
Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
Поведение
его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры
его так
за нею и следовали.
Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему
его воображение и, наконец, купленному
им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце
его не радовалось.
Он разрешал молчание разве только для того, чтоб журить своих дочерей, когда заставал
их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать
за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастье (а иногда и удовольствие) в
них нуждаться.
Он думал о проливном дожде, который,
за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира.
Адриан тотчас познакомился с
ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и как гости пошли
за стол, то
они сели вместе.
Юрко ел
за четверых; Адриан
ему не уступал; дочери
его чинились; разговор на немецком языке час от часу делался шумнее.
«
За здоровье любезных гостей моих!» — провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку, — и гости благодарили
его, осушая вновь свои рюмки.
Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: «
За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer Kundleute! [наших клиентов (
нем.).]» Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно.
Гробовщик дал
ему за то гривенник на водку, оделся наскоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй.
«Что
за дьявольщина!» — подумал
он и спешил войти… тут ноги
его подкосились.
— Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал первый свой гроб — и еще сосновый
за дубовый?» С сим словом мертвец простер
ему костяные объятия — но Адриан, собравшись с силами, закричал и оттолкнул
его.
Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились
за честь своего товарища, пристали к Адриану с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный
их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств.
В другой яркими чертами изображено развратное поведение молодого человека:
он сидит
за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами.
— Три года тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотритель разлиневывал новую книгу, а дочь
его за перегородкой шила себе платье, тройка подъехала, и проезжий в черкесской шапке, в военной шинели, окутанный шалью, вошел в комнату, требуя лошадей.
При сем известии путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет
ему чего-нибудь покушать?
Как быть! смотритель уступил
ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром послать в С***
за лекарем.
Человек
его поехал верхом в город
за лекарем.
Гусар вручил
ему двадцать пять рублей
за визит, пригласил
его отобедать; лекарь согласился; оба ели с большим аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом.
Он простился с смотрителем, щедро наградив
его за постой и угощение; простился и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая находилась на краю деревни.
Сердце старика закипело, слезы навернулись на глаза, и
он дрожащим голосом произнес только: «Ваше высокоблагородие!., сделайте такую божескую милость!..» Минский взглянул на
него быстро, вспыхнул, взял
его за руку, повел в кабинет и запер
за собою дверь.
Потом, сунув
ему что-то
за рукав,
он отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
Долго стоял
он неподвижно, наконец увидел
за обшлагом своего рукава сверток бумаг;
он вынул
их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций.
«Чего тебе надобно? — сказал
он ему, стиснув зубы, — что ты
за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?
Пошел вон!» и сильной рукою, схватив старика
за ворот, вытолкнул
его на лестницу.
Через два дни отправился
он из Петербурга обратно на свою станцию и опять принялся
за свою должность.
«А где
его похоронили?» — «
За околицей, подле покойной хозяйки
его».
— Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков
он собою и что
он за человек.
— Погодите-с. Вот мы сели
за стол, приказчица на первом месте, я подле нее… а дочери и надулись, да мне наплевать на
них…
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Он знак подаст — и все хлопочут; //
Он пьет — все пьют и все кричат; //
Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так,
он хозяин, это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали:
он к дверям идет.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший
за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, //
Он постепенно костенеет, // Когда
он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Но в
них не видно перемены; // Всё в
них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А
он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет
за двух.
Но я отстал от
их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.