Неточные совпадения
Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а
я, облизываясь,
смотрел на кипучие пенки.
Матушка в слезах наказывала
мне беречь мое здоровье, а Савельичу
смотреть за дитятей.
Я стал
смотреть на их игру.
Я приближался к месту моего назначения. Вокруг
меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал
посматривать в сторону и, наконец, сняв шапку, оборотился ко
мне и сказал: «Барин, не прикажешь ли воротиться?»
«Эй, ямщик! — закричал
я, —
смотри: что там такое чернеется?» Ямщик стал всматриваться.
Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал
мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились было
смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед за нами. «А здесь, — прибавил он, — нечего вам
смотреть».
Тут он взял от
меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо
мной самым колким образом.
Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «
Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»
«Зачем откладывать? — сказал
мне Швабрин, — за нами не
смотрят.
В нежности матушкиной
я не сумневался; но, зная нрав и образ мыслей отца,
я чувствовал, что любовь моя не слишком его тронет и что он будет на нее
смотреть как на блажь молодого человека.
Я сидел погруженный в глубокую задумчивость, как вдруг Савельич прервал мои размышления. «Вот, сударь, — сказал он, подавая
мне исписанный лист бумаги, —
посмотри, доносчик ли
я на своего барина и стараюсь ли
я помутить сына с отцом».
Я взял из рук его бумагу: это был ответ Савельича на полученное им письмо. Вот он от слова до слова...
Однажды вечером (это было в начале октября 1773 года) сидел
я дома один, слушая вой осеннего ветра и
смотря в окно на тучи, бегущие мимо луны.
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил.
Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали. «Как ты думаешь, чем это кончится?» — спросил
я его. «Бог знает, — отвечал он, —
посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
— Якши, [Якши (татарск.) — хорошо.] — сказал комендант, — ты у
меня заговоришь. Ребята! сымите-ка с него дурацкий полосатый халат, да выстрочите ему спину.
Смотри ж, Юлай: хорошенько его!
Я стал
смотреть на продолжение ужасной комедии.
Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев
смотрел на
меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостию, что и
я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему не удалось.
Я стал было его бранить за неуместное усердие и не мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — отвечал Савельич, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так
посмотрим, смешно ли будет».
Тут он остановился и стал набивать свою трубку. Самолюбие мое торжествовало.
Я гордо
посмотрел на чиновников, которые между собою перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства.
— Поздно рассуждать, — отвечал
я старику. —
Я должен ехать,
я не могу не ехать. Не тужи, Савельич: бог милостив; авось увидимся!
Смотри же, не совестись и не скупись. Покупай, что тебе будет нужно, хоть втридорога. Деньги эти
я тебе дарю. Если через три дня
я не ворочусь…
— Что ты там шепчешь, старый хрыч? — закричал Хлопуша. —
Я тебе дам рваные ноздри; погоди, придет и твое время; бог даст, и ты щипцов понюхаешь… А покамест
смотри, чтоб
я тебе бородишки не вырвал!
Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова и мрачно
смотрели друг на друга.
Я увидел необходимость переменить разговор, который мог кончиться для
меня очень невыгодным образом, и, обратясь к Пугачеву, сказал ему с веселым видом: «Ах!
я было и забыл благодарить тебя за лошадь и за тулуп. Без тебя
я не добрался бы до города и замерз бы на дороге».
— И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты видел, что мои ребята
смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион и что надобно тебя пытать и повесить; но
я не согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли его услышать, — помня твой стакан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что
я не такой еще кровопийца, как говорит обо
мне ваша братья.
Пугачев
посмотрел на
меня с удивлением и ничего не отвечал. Оба мы замолчали, погрузясь каждый в свои размышления. Татарин затянул унылую песню; Савельич, дремля, качался на облучке. Кибитка летела по гладкому зимнему пути… Вдруг увидел
я деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и с колокольней, — и через четверть часа въехали мы в Белогорскую крепость.
Пугачев
посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою: «Хорош у тебя лазарет!» Потом, подошед к Марье Ивановне: «Скажи
мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? в чем ты перед ним провинилась?»
Я долго
смотрел на белую степь, по которой неслась его тройка.
Неточные совпадения
«Так ты женат! не знал
я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «
Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня
смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Во дни веселий и желаний //
Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: //
Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми
смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! //
Я это потому пишу, // Что уж давно
я не грешу.
В начале моего романа // (
Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде
мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, //
Я занялся воспоминаньем // О ножках
мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! // С изменой юности моей // Пора
мне сделаться умней, // В делах и в слоге поправляться, // И эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.
И сердцем далеко носилась // Татьяна,
смотря на луну… // Вдруг мысль в уме ее родилась… // «Поди, оставь
меня одну. // Дай, няня,
мне перо, бумагу // Да стол подвинь;
я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна пишет. // И всё Евгений на уме, // И в необдуманном письме // Любовь невинной девы дышит. // Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
— Восемьдесят лет, ваше превосходительство. Но это келейное,
я бы… чтобы… — Чичиков
посмотрел значительно в лицо генерала и в то же время искоса на камердинера.