Неточные совпадения
Матушка, знавшая наизусть все его свычаи
и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее,
и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам.
Мысль о скорой разлуке со мною
так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку
и слезы потекли по ее лицу. Напротив того, трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого.
Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам
и, после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а
так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка.
Что прикажете? День я кончил
так же беспутно, как
и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир.
Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал он жалким голосом, — где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду
такого греха не бывало!» — «Молчи, хрыч! — отвечал я ему, запинаясь, — ты, верно, пьян, пошел спать…
и уложи меня».
Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки,
и, взглянув на него гордо, сказал: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что
так мне вздумалось. А тебе советую не умничать
и делать то, что тебе приказывают».
Савельич
так был поражен моими словами, что сплеснул руками
и остолбенел.
Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас
и денег-то
таких не водится.
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да
и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет
и играет.
Ветер выл с
такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня
и Савельича; лошади шли шагом —
и скоро стали.
«Да что ехать? — отвечал он, слезая с облучка, — невесть
и так куда заехали: дороги нет,
и мгла кругом».
Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было
так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою,
и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка
и высокая казацкая шапка.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий
и бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда
так не казался мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.
Я расплатился с хозяином, который взял с нас
такую умеренную плату, что даже Савельич с ним не заспорил
и не стал торговаться по своему обыкновению,
и вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его.
Конечно: дисциплина перво дело, но
так ли пишут к старому камрад?.. «ваше превосходительство не забыло»… гм… «
и… когда… покойным фельдмаршалом Мин… походе… также
и…
— Не поместить ли его благородие к Ивану Полежаеву?» — «Врешь, Максимыч, — сказала капитанша, — у Полежаева
и так тесно; он же мне кум
и помнит, что мы его начальники.
— «
И вам не страшно, — продолжал я, обращаясь к капитанше, — оставаться в крепости, подверженной
таким опасностям?» — «Привычка, мой батюшка, — отвечала она.
А теперь
так привыкла, что
и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут».
— А Марья Ивановна? — спросил я, —
так же ли смела, как
и вы?
Василиса Егоровна
и на дела службы смотрела, как на свои хозяйские,
и управляла крепостию
так точно, как
и своим домком.
— Потому, — отвечал он, — что
такие стихи достойны учителя моего, Василия Кирилыча Тредьяковского,
и очень напоминают мне его любовные куплетцы.
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне
и вмешаться в это дело,
так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу: не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…»
«Давно бы
так, — сказал он мне с довольным видом, — худой мир лучше доброй ссоры, а
и нечестен,
так здоров».
— Да
так… он
такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб
и я ему
так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх.
А Алексей Иваныч у меня
таки сидит в хлебном магазине под караулом,
и шпага его под замком у Василисы Егоровны.
Во всю ночь Василиса Егоровна не могла заснуть
и никак не могла догадаться, что бы
такое было в голове ее мужа, о чем бы ей нельзя было знать.
На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки
и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. «Что бы значили эти военные приготовления? — думала комендантша, — уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить
такие пустяки?» Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.] не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь,
так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем
и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».
— Каков мошенник! — воскликнула комендантша. — Что смеет еще нам предлагать! Выдти к нему навстречу
и положить к ногам его знамена! Ах он собачий сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе
и всего, слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись
такие командиры, которые послушались разбойника?
—
И, пустое! — сказала комендантша. — Где
такая крепость, куда бы пули не залетали? Чем Белогорская ненадежна? Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видали
и башкирцев
и киргизцев: авось
и от Пугачева отсидимся!
— Умирать
так умирать: дело служивое!» В эту минуту мятежники набежали на нас
и ворвались в крепость.
А веришь ли, я
и батька мой
так уж
и приготовились к мученической смерти.
А как сказала я про больную племянницу,
так он, веришь ли,
так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему
и за то.
— В комендантском, — отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится
так жарко, что
и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы
такие важные… А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел величиною с пятак, а на другой персона его.
Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому дому. Виселица со своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще валялось под крыльцом, у которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня, отправился про меня доложить
и, тотчас же воротившись, ввел меня в ту комнату, где накануне
так нежно прощался я с Марьей Ивановною.
Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства
и насмешливости. Наконец он засмеялся,
и с
такою непритворной веселостию, что
и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
Вопрос мошенника
и его дерзость показались мне
так забавны, что я не мог не усмехнуться.
Пугачев взглянул на меня быстро. «
Так ты не веришь, — сказал он, — чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой
и правдою,
и я тебя пожалую
и в фельдмаршалы
и в князья. Как ты думаешь?».
В это время из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву
и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай,
так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу
и долго рассматривал с видом значительным. «Что ты
так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»
— Виноват: обмолвился, — отвечал Савельич. — Злодеи не злодеи, а твои ребята
таки пошарили да порастаскали. Не гневись: конь
и о четырех ногах да спотыкается. Прикажи уж дочитать.
Он хотел было пуститься опять в объяснения, но Пугачев его прервал: «Как ты смел лезть ко мне с
такими пустяками? — вскричал он, выхватя бумагу из рук секретаря
и бросив ее в лицо Савельичу.
Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему не удалось. Я стал было его бранить за неуместное усердие
и не мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — отвечал Савельич, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством,
так посмотрим, смешно ли будет».
Я пошел на квартиру, мне отведенную, где Савельич уже хозяйничал,
и с нетерпением стал ожидать назначенного времени. Читатель легко себе представит, что я не преминул явиться на совет, долженствовавший иметь
такое влияние на судьбу мою. В назначенный час я уже был у генерала.
— Нет, молодой человек, — сказал он, качая головою. — На
таком великом расстоянии неприятелю легко будет отрезать вас от коммуникации с главным стратегическим пунктом
и получить над вами совершенную победу. Пресеченная коммуникация…
Я прервал его речь вопросом: сколько у меня всего-на-все денег? «Будет с тебя, — отвечал он с довольным видом. — Мошенники как там ни шарили, а я все-таки успел утаить».
И с этим словом он вынул из кармана длинный вязаный кошелек, полный серебра. «Ну, Савельич, — сказал я ему, — отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость».
— Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо
и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает,
так нечего у тебя
и управы искать, а коли признает, что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную да запалить там огоньку: мне сдается, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.
—
И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо; а старик
и сегодня настаивал на том, что ты шпион
и что надобно тебя пытать
и повесить; но я не согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич
и татарин не могли его услышать, — помня твой стакан вина
и заячий тулуп. Ты видишь, что я не
такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша братья.
Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома. Народ узнал колокольчик Пугачева
и толпою бежал за нами. Швабрин встретил самозванца на крыльце. Он был одет казаком
и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость
и усердие. Увидя меня, он смутился, но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря: «
И ты наш? Давно бы
так!» — Я отворотился от него
и ничего не отвечал.
Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. «Ин быть по-твоему! — сказал он. — Казнить
так казнить, жаловать
так жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу; вези ее, куда хочешь,
и дай вам бог любовь да совет!»
Мы поцеловались горячо, искренно —
и таким образом все было между нами решено.