Неточные совпадения
Главною
его слабостию была страсть к прекрасному полу; нередко
за свои нежности получал
он толчки, от которых охал по целым суткам.
Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня
за ухо, потом подбежал к Бопре, разбудил
его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами.
Батюшка
за ворот приподнял
его с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича.
Зурин пил много и потчевал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе;
он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями.
Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал
ему: «Поди вон, Савельич; я чаю не хочу». Но Савельича мудрено было унять, когда, бывало, примется
за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что не годен… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел
за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира.
Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с
ним уже когда-нибудь увидеться.
Первою мыслию моею было опасение, чтоб батюшка не прогневался на меня
за невольное возвращение под кровлю родительскую и не почел бы
его умышленным ослушанием.
«Молчи, дядя, — возразил мой бродяга, — будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут
он мигнул опять) заткни топор
за спину: лесничий ходит. Ваше благородие!
за ваше здоровье!» — При сих словах
он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился мне и воротился на полати.
Я позвал вожатого, благодарил
за оказанную помочь и велел Савельичу дать
ему полтину на водку.
«Полтину на водку! — сказал
он, —
за что это?
За то, что ты же изволил подвезти
его к постоялому двору?
Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял
его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым
за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и на воду.
В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский
за стеклом и в рамке; около
него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, [Кистрин (Кюстрин) — русская крепость.
Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая
его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь.
Бог знает, какой грех
его попутал;
он, изволишь видеть, поехал
за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях!
Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах.
Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас,
он к нам подошел, сказал мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились было смотреть на учение; но
он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед
за нами. «А здесь, — прибавил
он, — нечего вам смотреть».
На другой день в назначенное время я стоял уже
за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и
он явился. «Нас могут застать, — сказал
он мне, — надобно поспешить». Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов.
Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед
за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
Добро Алексей Иваныч:
он за душегубство и из гвардии выписан,
он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?»
За одно слово, о котором через неделю верно б
они позабыли,
они готовы резаться и жертвовать не только жизнию, но и совестию, и благополучием тех, которые…
— Да так…
он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча.
Он очень мне противен; а странно: ни
за что б я не хотела, чтоб и я
ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх.
— Потому что
он за меня сватался.
— Сватался!
Он за вас сватался? Когда же?
— Как изволите видеть. Алексей Иваныч, конечно, человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с
ним поцеловаться… Ни
за что! ни
за какие благополучия!
Я стал просить
за Швабрина, и добрый комендант, с согласия своей супруги, решился
его освободить.
Но
он, казалось, обо мне не слишком заботился; а Иван Кузмич не почел
за нужное рапортовать о моем поединке.
Они нас благословят; мы обвенчаемся… а там, со временем, я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет
за нас;
он меня простит…» — «Нет, Петр Андреич, — отвечала Маша, — я не выйду
за тебя без благословения твоих родителей.
Иван Кузмич, хоть и очень уважал свою супругу, но ни
за что на свете не открыл бы ей тайны, вверенной
ему по службе.
—
За что бедная девка просидела в чулане, пока мы не воротились?» Иван Кузмич не был приготовлен к таковому вопросу;
он запутался и пробормотал что-то очень нескладное.
Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст
за шестьдесят от крепости видел
он множество огней и слышал от башкирцев, что идет неведомая сила. Впрочем, не мог
он сказать ничего положительного, потому что ехать далее побоялся.
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал
он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.] не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал
он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка
за офицерами».
Ему казалось лет
за семьдесят.
Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца
за два перед тем проезжал
он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло.
Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял
его за предстоящие жертвы.
Они подходили один
за другим, целуя распятие и потом кланяясь самозванцу.
А как сказала я про больную племянницу, так
он, веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо
ему и
за то.
— В комендантском, — отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная:
за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные… А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел величиною с пятак, а на другой персона
его.
Ты крепко передо мною виноват, — продолжал
он, — но я помиловал тебя
за твою добродетель,
за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов.
Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала
его несказанно. «Слава тебе, владыко! — сказал
он перекрестившись. — Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа
за пазушкой».
Счастливый путь, ваше благородие!» Потом обратился
он к народу и сказал, указывая на Швабрина: «Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь
его во всем, а
он отвечает мне
за вас и
за крепость».
Видя мое доброе согласие с Пугачевым,
он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение
ему не удалось. Я стал было
его бранить
за неуместное усердие и не мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — отвечал Савельич, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли будет».
— «Очень благодарен, ваше благородие, — отвечал
он, поворачивая свою лошадь, — вечно
за вас буду бога молить».
При сих словах
он поскакал назад, держась одной рукою
за пазуху, и через минуту скрылся из виду.
Я надел тулуп и сел верхом, посадив
за собою Савельича. «Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, — что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того, что
они, мошенники, у нас украли, и того, что ты
ему сам изволил пожаловать; да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».
— Со мною, — отвечал Максимыч, положив руку
за пазуху. — Я обещался Палаше уж как-нибудь да вам доставить. — Тут
он подал мне сложенную бумажку и тотчас ускакал. Я развернул ее и с трепетом прочел следующие строки...
Не зная пароля, я хотел молча проехать мимо
их; но
они меня тотчас окружили, и один из
них схватил лошадь мою
за узду.
Один из
них, щедушный и сгорбленный старичок с седою бородкою, не имел в себе ничего замечательного, кроме голубой ленты, [Пугачев выдавал своих приближенных
за царских вельмож.
— Ты видишь, — подхватил старичок, — что
он тебя в глаза обманывает. Все беглецы согласно показывают, что в Оренбурге голод и мор, что там едят мертвечину, и то
за честь; а
его милость уверяет, что всего вдоволь. Коли ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не было завидно.
— Полно, Наумыч, — сказал
он ему. — Тебе бы все душить да резать. Что ты
за богатырь? Поглядеть, так в чем душа держится. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?
— Конечно, — отвечал Хлопуша, — и я грешен, и эта рука (тут
он сжал свой костливый кулак и, засуча рукава, открыл косматую руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутье да в темном лесу, не дома, сидя
за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наговором.