— Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет. Чему научится он, служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. [Шаматон (разг., устар.) — гуляка, шалопай, бездельник.] Записан в гвардии!
Где его пашпорт? подай его сюда.
Неточные совпадения
С тех пор жил
он в своей Симбирской деревне,
где и женился на девице Авдотье Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина.
Савельич встретил нас на крыльце.
Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал
он жалким голосом, —
где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» — «Молчи, хрыч! — отвечал я
ему, запинаясь, — ты, верно, пьян, пошел спать… и уложи меня».
Ну, батюшка, — сказал
он, прочитав письмо и отложив в сторону мой паспорт, — все будет сделано: ты будешь офицером переведен в *** полк, и чтоб тебе времени не терять, то завтра же поезжай в Белогорскую крепость,
где ты будешь в команде капитана Миронова, доброго и честного человека.
Василиса Егоровна не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: кто мои родители, живы ли
они,
где живут и каково
их состояние?
Размышления мои были прерваны приходом одного из казаков, который прибежал с объявлением, «что-де великий государь требует тебя к себе». — «
Где же
он?» — спросил я, готовясь повиноваться.
В это время из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает
ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал
он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать.
Где мой обер-секретарь?»
Облеченный властию от самозванца, предводительствуя в крепости,
где оставалась несчастная девушка — невинный предмет
его ненависти,
он мог решиться на все.
—
Где ж
оно? — вскричал я, весь так и вспыхнув.
По распоряжению Хлопуши, караульный отвел меня в приказную избу,
где я нашел и Савельича и
где меня оставили с
ним взаперти.
— Слушай, — продолжал я, видя
его доброе расположение. — Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы,
где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…
Я бросился на крыльцо. Караульные не думали меня удерживать, и я прямо вбежал в комнату,
где человек шесть гусарских офицеров играли в банк. [Банк — карточная азартная игра.] Майор метал. Каково было мое изумление, когда, взглянув на
него, узнал я Ивана Ивановича Зурина, некогда обыгравшего меня в симбирском трактире!
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда,
где он являлся ей.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе,
где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребыванию Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь,
где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.
Бог знает,
где он бродил, что делал целый день, но домой вернулся поздно ночью. Хозяйка первая услыхала стук в ворота и лай собаки и растолкала от сна Анисью и Захара, сказав, что барин воротился.
Неточные совпадения
Деревня,
где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред
ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Ответа нет.
Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье //
Он едет; лишь вошел…
ему // Она навстречу. Как сурова! //
Его не видят, с
ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: //
Где,
где смятенье, состраданье? //
Где пятна слез?..
Их нет,
их нет! // На сем лице лишь гнева след…
И так
они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый
он приял венец. //
Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. //
Он был простой и добрый барин, // И там,
где прах
его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но
он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав,
он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.