Неточные совпадения
Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне
будет освободиться от его опеки, и, взглянув на него гордо, сказал: «Я твой господин, а
ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А
тебе советую не умничать и делать то, что
тебе приказывают».
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне
было оставлять
тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя
пьет и играет.
Ну, батюшка, — сказал он, прочитав письмо и отложив в сторону мой паспорт, — все
будет сделано:
ты будешь офицером переведен в *** полк, и чтоб
тебе времени не терять, то завтра же поезжай в Белогорскую крепость, где
ты будешь в команде капитана Миронова, доброго и честного человека.
Там
ты будешь на службе настоящей, научишься дисциплине.
— «А слышь
ты, Василиса Егоровна, — отвечал Иван Кузмич, — я
был занят службой: солдатушек учил».
Шагая взад и вперед по тесной моей комнате, я остановился перед ним и сказал, взглянув на него грозно: «Видно,
тебе не довольно, что я, благодаря
тебя, ранен и целый месяц
был на краю гроба:
ты и мать мою хочешь уморить».
Я причина, что
ты был ранен!
Делать нечего, Петр Андреич;
будьте хоть вы счастливы…» — «Этому не бывать! — вскричал я, схватив ее за руку, —
ты меня любишь; я готов на все.
Они нас благословят; мы обвенчаемся… а там, со временем, я уверен, мы умолим отца моего; матушка
будет за нас; он меня простит…» — «Нет, Петр Андреич, — отвечала Маша, — я не выйду за
тебя без благословения твоих родителей.
Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую — бог с
тобою, Петр Андреич; а я за вас обоих…» Тут она заплакала и ушла от меня; я хотел
было войти за нею в комнату, но чувствовал, что
был не в состоянии владеть самим собою, и воротился домой.
Они громко роптали, и Иван Игнатьич, исполнитель комендантского распоряжения, слышал своими ушами, как они говорили: «Вот ужо
тебе будет, гарнизонная крыса!» Комендант думал в тот же день допросить своего арестанта; но урядник бежал из-под караула, вероятно при помощи своих единомышленников.
— Нет, Василиса Егоровна, — продолжал комендант, замечая, что слова его подействовали, может
быть, в первый раз в его жизни. — Маше здесь оставаться не гоже. Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная. Да и
тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром что
ты старуха, а посмотри, что с
тобою будет, коли возьмут фортецию приступом.
— Добро, — сказала комендантша, — так и
быть, отправим Машу. А меня и во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость лет расставаться с
тобою да искать одинокой могилы на чужой сторонке. Вместе жить, вместе и умирать.
Что бы со мною ни
было, верь, что последняя моя мысль и последняя молитва
будет о
тебе!» Маша рыдала, прильнув к моей груди.
— Я
было думал, что злодеи опять
тебя подхватили.
Размышления мои
были прерваны приходом одного из казаков, который прибежал с объявлением, «что-де великий государь требует
тебя к себе». — «Где же он?» — спросил я, готовясь повиноваться.
Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын,
Уж как с кем
ты воровал, с кем разбой держал,
Еще много ли с
тобой было товарищей?
Я скажу
тебе, надежа православный царь,
Всеё правду скажу
тебе, всю истину,
Что товарищей у меня
было четверо...
Гости
выпили еще по стакану, встали из-за стола и простились с Пугачевым. Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: «Сиди; я хочу с
тобою переговорить». — Мы остались глаз на глаз.
Ну, думал ли
ты, ваше благородие, что человек, который вывел
тебя к умету,
был сам великий государь?
Ты крепко передо мною виноват, — продолжал он, — но я помиловал
тебя за твою добродетель, за то, что
ты оказал мне услугу, когда принужден я
был скрываться от своих недругов.
— Бог
тебя знает; но кто бы
ты ни
был,
ты шутишь опасную шутку.
Пугачев взглянул на меня быстро. «Так
ты не веришь, — сказал он, — чтоб я
был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое
тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдою, и я
тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как
ты думаешь?».
— Как я могу
тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь, не моя воля: велят идти против
тебя — пойду, делать нечего.
Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это
будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог
тебе судья; а я сказал
тебе правду.
Он хотел
было пуститься опять в объяснения, но Пугачев его прервал: «Как
ты смел лезть ко мне с такими пустяками? — вскричал он, выхватя бумагу из рук секретаря и бросив ее в лицо Савельичу.
— Ба, ба, ба, ба! — сказал старик. — Теперь понимаю:
ты, видно, в Марью Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но все же я никак не могу дать
тебе роту солдат и полсотни казаков. Эта экспедиция
была бы неблагоразумна; я не могу взять ее на свою ответственность.
Я прервал его речь вопросом: сколько у меня всего-на-все денег? «
Будет с
тебя, — отвечал он с довольным видом. — Мошенники как там ни шарили, а я все-таки успел утаить». И с этим словом он вынул из кармана длинный вязаный кошелек, полный серебра. «Ну, Савельич, — сказал я ему, — отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость».
— Поздно рассуждать, — отвечал я старику. — Я должен ехать, я не могу не ехать. Не тужи, Савельич: бог милостив; авось увидимся! Смотри же, не совестись и не скупись. Покупай, что
тебе будет нужно, хоть втридорога. Деньги эти я
тебе дарю. Если через три дня я не ворочусь…
—
Ты видишь, — подхватил старичок, — что он
тебя в глаза обманывает. Все беглецы согласно показывают, что в Оренбурге голод и мор, что там
едят мертвечину, и то за честь; а его милость уверяет, что всего вдоволь. Коли
ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не
было завидно.
Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова и мрачно смотрели друг на друга. Я увидел необходимость переменить разговор, который мог кончиться для меня очень невыгодным образом, и, обратясь к Пугачеву, сказал ему с веселым видом: «Ах! я
было и забыл благодарить
тебя за лошадь и за тулуп. Без
тебя я не добрался бы до города и замерз бы на дороге».
— Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич усаживаясь. — Дай бог
тебе сто лет здравствовать за то, что меня старика призрил и успокоил. Век за
тебя буду бога молить, а о заячьем тулупе и упоминать уж не стану.
— Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что
ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной.
Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома. Народ узнал колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами. Швабрин встретил самозванца на крыльце. Он
был одет казаком и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость и усердие. Увидя меня, он смутился, но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря: «И
ты наш? Давно бы так!» — Я отворотился от него и ничего не отвечал.
— Сам
ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли
было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!
— Слушай, — продолжал я, видя его доброе расположение. — Как
тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить
тебе за то, что
ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести.
Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы
ты ни
был и что бы с
тобою ни случилось, каждый день
будем бога молить о спасении грешной твоей души…
Мы отправились далее. Стало смеркаться. Мы приближились к городку, где, по словам бородатого коменданта, находился сильный отряд, идущий на соединение к самозванцу. Мы
были остановлены караульными. На вопрос: кто едет? — ямщик отвечал громогласно: «Государев кум со своею хозяюшкою». Вдруг толпа гусаров окружила нас с ужасною бранью. «Выходи, бесов кум! — сказал мне усастый вахмистр. [Вахмистр — унтер-офицер в кавалерии.] — Вот ужо
тебе будет баня, и с твоею хозяюшкою!»
Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другой же день готов он
был ехать в дорогу с Марьей Ивановной. Он
было заупрямился. «Что
ты, сударь? Как же я тебя-то покину? Кто за
тобою будет ходить? Что скажут родители твои?»
Зная упрямство дядьки моего, я вознамерился убедить его лаской и искренностию. «Друг
ты мой, Архип Савельич! — сказал я ему. — Не откажи,
будь мне благодетелем; в прислуге здесь я нуждаться не стану, а не
буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без
тебя. Служа ей, служишь
ты и мне, потому что я твердо решился, как скоро обстоятельства дозволят, жениться на ней».
— Согласятся, верно согласятся, — отвечал я, — когда узнают Марью Ивановну. Я надеюсь и на
тебя. Батюшка и матушка
тебе верят:
ты будешь за нас ходатаем, не так ли?
Старик
был тронут. «Ох, батюшка
ты мой Петр Андреич! — отвечал он. — Хоть раненько задумал
ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Ин
быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски
буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого».
Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв, и о казни, его ожидающей, тревожила меня поневоле: «Емеля, Емеля! — думал я с досадою, — зачем не наткнулся
ты на штык или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не мог бы
ты придумать». Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна
была во мне с мыслию о пощаде, данной мне им в одну из ужасных минут его жизни, и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.
Надеюсь, что дело не
будет иметь никаких последствий и что
ты оправдаешься перед комиссией.
Отец мой потупил голову: всякое слово, напоминающее мнимое преступление сына,
было ему тягостно и казалось колким упреком. «Поезжай, матушка! — сказал он ей со вздохом. — Мы твоему счастию помехи сделать не хотим. Дай бог
тебе в женихи доброго человека, не ошельмованного изменника». Он встал и вышел из комнаты.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!