Неточные совпадения
«Мы на свое житье, —
сказал он, — благодаря бога и барина
не жалуемся, а что правда, то правда, иному и дворянину
не худо бы променять усадьбу на любую здешнюю конурку.
Кирила Петрович, по обыкновению своему разгоряченный наливками, осердился и вторично послал того же слугу
сказать Андрею Гавриловичу, что если он тотчас же
не приедет ночевать в Покровское, то он, Троекуров, с ним навеки рассорится.
— И вестимо, барин: заседателя, слышь, он и в грош
не ставит, исправник у него на посылках. Господа съезжаются к нему на поклон, и то
сказать, было бы корыто, а свиньи-то будут.
— Ох, барин, слышали так и мы. На днях покровский пономарь
сказал на крестинах у нашего старосты: полно вам гулять; вот ужо приберет вас к рукам Кирила Петрович. Микита кузнец и
сказал ему: и полно, Савельич,
не печаль кума,
не мути гостей. Кирила Петрович сам по себе, а Андрей Гаврилович сам по себе, а все мы божьи да государевы; да ведь на чужой рот пуговицы
не нашьешь.
— Здравствуй, Володька! —
сказал он слабым голосом, и Владимир с жаром обнял отца своего. Радость произвела в больном слишком сильное потрясение, он ослабел, ноги под ним подкосились, и он бы упал, если бы сын
не поддержал его.
Он грозно взглянул на Шабашкина, ища к чему привязаться, чтоб его выбранить, но
не нашед достаточного к тому предлога,
сказал ему сердито: «Пошел вон,
не до тебя».
—
Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я
не велел его выгнать со двора… пошел! — Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка ты наш, —
сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». — «Молчи, няня, —
сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город за лекарем». — Егоровна вышла.
Вдруг Владимир явился между людьми и отрывисто
сказал: «
Не надобно лекаря, батюшка скончался».
— Что будет, то будет, —
сказала попадья, — а жаль, если
не Владимир Андреевич будет нашим господином. Молодец, нечего
сказать.
— Суета сует, —
сказал священник, — и Кирилу Петровичу отпоют вечную память, все как ныне и Андрею Гавриловичу, разве похороны будут побогаче да гостей созовут побольше, а богу
не все ли равно!
Владимир потупил голову, люди его окружили несчастного своего господина. «Отец ты наш, — кричали они, целуя ему руки, —
не хотим другого барина, кроме тебя, прикажи, осударь, с судом мы управимся. Умрем, а
не выдадим». Владимир смотрел на них, и странные чувства волновали его. «Стойте смирно, —
сказал он им, — а я с приказным переговорю». — «Переговори, батюшка, — закричали ему из толпы, — да усовести окаянных».
— Как
не так, —
сказал тот же голос.
Дубровский нахмурился. «Послушай, Архип, —
сказал он, немного помолчав, —
не дело ты затеял.
Не приказные виноваты. Засвети-ка фонарь ты, ступай за мною».
Архип взял свечку из рук барина, отыскал за печкою фонарь, засветил его, и оба тихо сошли с крыльца и пошли около двора. Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. «Кто сторожа?» — спросил Дубровский. «Мы, батюшка, — отвечал тонкий голос, — Василиса да Лукерья». — «Подите по дворам, —
сказал им Дубровский, — вас
не нужно». — «Шабаш», — примолвил Архип. «Спасибо, кормилец», — отвечали бабы и тотчас отправились домой.
Поднялся ветер. В одну минуту пламя обхватило весь дом. Красный дым вился над кровлею. Стекла затрещали, сыпались, пылающие бревна стали падать, раздался жалобный вопль и крики: «Горим, помогите, помогите». — «Как
не так», —
сказал Архип, с злобной улыбкой взирающий на пожар. «Архипушка, — говорила ему Егоровна, — спаси их, окаянных, бог тебя наградит».
— Подойди сюда, Маша:
скажи ты этому мусье, что так и быть, принимаю его; только с тем, чтоб он у меня за моими девушками
не осмелился волочиться,
не то я его, собачьего сына… переведи это ему, Маша.
— Хорошо, хорошо, —
сказал Кирила Петрович, —
не нужно для него ни благосклонности, ни уважения. Дело его ходить за Сашей и учить грамматике да географии, переведи это ему.
Маша смотрела на него с изумлением и перевела слова его Кирилу Петровичу. Кирила Петрович ничего
не отвечал, велел вытащить медведя и снять с него шкуру; потом, обратясь к своим людям,
сказал: «Каков молодец!
не струсил, ей-богу,
не струсил». С той минуты он Дефоржа полюбил и
не думал уж его пробовать.
«Прибор сюда, — закричал Кирила Петрович, — милости просим, Антон Пафнутьич, садись, да
скажи нам, что это значит:
не был у моей обедни и к обеду опоздал.
— Люблю молодца за искренность, —
сказал Кирила Петрович, — а жаль покойного нашего исправника Тараса Алексеевича; кабы
не сожгли его, так в околодке было бы тише. А что слышно про Дубровского? где его видели в последний раз?
«Это странно, —
сказал он, — я слыхал, что Дубровский нападает
не на всякого, а на известных богачей, но и тут делится с ними, а
не грабит дочиста, а в убийствах никто его
не обвиняет; нет ли тут плутни, прикажите-ка позвать вашего приказчика».
— А! —
сказал Кирила Петрович, — кстати: прочти-ка, а мы послушаем;
не худо нам знать его приметы; авось в глаза попадется, так
не вывернется.
— Поздравляю, господин исправник. Ай да бумага! по этим приметам
не мудрено будет вам отыскать Дубровского. Да кто ж
не среднего роста, у кого
не русые волосы,
не прямой нос да
не карие глаза! Бьюсь об заклад, три часа сряду будешь говорить с самим Дубровским, а
не догадаешься, с кем бог тебя свел. Нечего
сказать, умные головушки приказные!
— Как
не помнить, —
сказал Антон Пафнутьич почесываясь, — очень помню. Так Миша умер. Жаль Миши, ей-богу жаль! какой был забавник! какой умница! эдакого медведя другого
не сыщешь. Да зачем мусье убил его?
— Никто, — отвечал учитель. — Меня он выписал из Москвы чрез одного из своих приятелей, коего повар, мой соотечественник, меня рекомендовал. Надобно вам знать, что я готовился
не в учителя, а в кондиторы, но мне
сказали, что в вашей земле звание учительское
не в пример выгоднее…
— Благодарю вас, —
сказал он ей тихим и печальным голосом, — что вы
не отказали мне в моей просьбе. Я был бы в отчаянии, если б вы на то
не согласились.
— Простите, —
сказал Дубровский, — меня зовут, минута может погубить меня. — Он отошел, Марья Кириловна стояла неподвижно, Дубровский воротился и снова взял ее руку. — Если когда-нибудь, —
сказал он ей нежным и трогательным голосом, — если когда-нибудь несчастие вас постигнет и вы ни от кого
не будете ждать ни помощи, ни покровительства, в таком случае обещаетесь ли вы прибегнуть ко мне, требовать от меня всего — для вашего спасения? Обещаетесь ли вы
не отвергнуть моей преданности?
— Так сыскать его, — закричал Троекуров, начинающий сумневаться. — Покажи мне твои хваленые приметы, —
сказал он исправнику, который тотчас и подал ему бумагу. — Гм, гм, двадцать три года… Оно так, да это еще ничего
не доказывает. Что же учитель?
Било одиннадцать, и никто
не думал о сне. Наконец Кирила Петрович
сказал сердито исправнику...
— Чего любопытно! —
сказал Троекуров, — она знакома с ним: он целые три недели учил ее музыке, да слава богу
не взял ничего за уроки.
— Соберитесь с всеми силами души, умоляйте отца, бросьтесь к его ногам: представьте ему весь ужас будущего, вашу молодость, увядающую близ хилого и развратного старика, решитесь на жестокое объяснение:
скажите, что если он останется неумолим, то… то вы найдете ужасную защиту…
скажите, что богатство
не доставит вам и одной минуты счастия; роскошь утешает одну бедность, и то с непривычки на одно мгновение;
не отставайте от него,
не пугайтесь ни его гнева, ни угроз, пока останется хоть тень надежды, ради бога,
не отставайте.
— Бедная, бедная моя участь, —
сказал он, горько вздохнув. — За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для меня упоением. И когда открывается для меня возможность прижать вас к волнуемому сердцу и
сказать: ангел, умрем! бедный, я должен остерегаться от блаженства, я должен отдалять его всеми силами… Я
не смею пасть к вашим ногам, благодарить небо за непонятную незаслуженную награду. О, как должен я ненавидеть того, но чувствую, теперь в сердце моем нет места ненависти.
Князь нашел сие весьма благоразумным, пошел к своей невесте,
сказал ей, что письмо очень его опечалило, но что он надеется со временем заслужить ее привязанность, что мысль ее лишиться слишком для него тяжела и что он
не в силах согласиться на свой смертный приговор.
— Это что значит, —
сказал грозно Кирила Петрович, — до сих пор ты молчала и была согласна, а теперь, когда всё решено, ты вздумала капризничать и отрекаться.
Не изволь дурачиться; этим со мною ты ничего
не выиграешь.
— Что? что? —
сказал Троекуров, — угрозы! мне угрозы, дерзкая девчонка! Да знаешь ли ты, что я с тобою сделаю то, чего ты и
не воображаешь. Ты смеешь меня стращать защитником. Посмотрим, кто будет этот защитник.
— Добро, —
сказал он ей, после некоторого молчания, — жди себе кого хочешь в избавители, а покамест сиди в этой комнате, ты из нее
не выдешь до самой свадьбы. — С этим словом Кирила Петрович вышел и запер за собою двери.
— Ты меня схватил под силки, —
сказал он, — а то бы никогда меня
не повалил. Отдай сейчас кольцо и убирайся.
— Добро, —
сказал Кирила Петрович, — запереть его куда-нибудь да смотреть, чтоб он
не убежал, или со всего дома шкуру спущу.
— Ступай себе домой, —
сказал ему Кирила Петрович, — да вперед
не крадь малины по дуплам.
— Бабушка, хлеба, —
сказал мальчик, — я с утра ничего
не ел, умираю с голоду.
Но Дубровский уже ее
не слышал, боль раны и сильные волнения души лишили его силы. Он упал у колеса, разбойники окружили его. Он успел
сказать им несколько слов, они посадили его верхом, двое из них его поддерживали, третий взял лошадь под уздцы, и все поехали в сторону, оставя карету посреди дороги, людей связанных, лошадей отпряженных, но
не разграбя ничего и
не пролив ни единой капли крови в отмщение за кровь своего атамана.
В это время дверь одного из шалашей отворилась, и старушка в белом чепце, опрятно и чопорно одетая, показалась у порога. «Полно тебе, Степка, —
сказала она сердито, — барин почивает, а ты знай горланишь; нет у вас ни совести, ни жалости». — «Виноват, Егоровна, — отвечал Степка, — ладно, больше
не буду, пусть он себе, наш батюшка, почивает да выздоравливает». Старушка ушла, а Степка стал расхаживать по валу.