Неточные совпадения
Всегдашние занятия Троекурова состояли в разъездах около пространных
его владений, в продолжительных пирах и в проказах, ежедневно притом изобретаемых и жертвою коих бывал обыкновенно какой-нибудь новый знакомец; хотя и старинные приятели не всегда
их избегали
за исключением одного Андрея Гавриловича Дубровского.
Все завидовали согласию, царствующему между надменным Троекуровым и бедным
его соседом, и удивлялись смелости сего последнего, когда
он за столом у Кирила Петровича прямо высказывал свое мнение, не заботясь о том, противуречило ли
оно мнениям хозяина. Некоторые пытались было
ему подражать и выйти из пределов должного повиновения, но Кирила Петрович так
их пугнул, что навсегда отбил у
них охоту к таковым покушениям, и Дубровский один остался вне общего закона. Нечаянный случай все расстроил и переменил.
Расхаживая тяжелыми шагами взад и вперед по зале,
он взглянул нечаянно в окно и увидел у ворот остановившуюся тройку; маленький человек в кожаном картузе и фризовой шинели вышел из телеги и пошел во флигель к приказчику; Троекуров узнал заседателя Шабашкина и велел
его позвать. Через минуту Шабашкин уже стоял перед Кирилом Петровичем, отвешивая поклон
за поклоном и с благоговением ожидая
его приказаний.
— А наконец 17… года сентября 6-го дня отец
его волею божиею помер, а между тем
он проситель генерал-аншеф Троекуров с 17… года почти с малолетства находился в военной службе и по большой части был в походах
за границами, почему
он и не мог иметь сведения, как о смерти отца
его, равно и об оставшемся после
его имении.
А
за несправедливое оного присвоение, с коего
он пользовался получаемыми доходами, по учинении об оных надлежащего дознания, положить с
него, Дубровского, следующее по законам взыскание и оным
его, Троекурова, удовлетворить.
Следовательно, самая доверенность ныне,
за смертию самого дателя оной, отца
его, по указу 1818 года мая… дня, совершенно уничтожается.
А хотя сверх сего генерал-аншеф Троекуров и просит о взыскании с гвардии поручика Дубровского
за неправое владение наследственным
его имением воспользовавшихся с оного доходов.
Очередь была
за Дубровским. Секретарь поднес
ему бумагу. Но Дубровский стал неподвижен, потупя голову.
— Во владение Кирилу Петровичу! Господь упаси и избави: у
него часом и своим плохо приходится, а достанутся чужие, так
он с
них не только шкурку, да и мясо-то отдерет. Нет, дай бог долго здравствовать Андрею Гавриловичу, а коли уж бог
его приберет, так не надо нам никого, кроме тебя, наш кормилец. Не выдавай ты нас, а мы уж
за тебя станем. — При сих словах Антон размахнул кнутом, тряхнул вожжами, и лошади
его побежали крупной рысью.
Сын
его, сидевший тут же
за хозяйственными книгами, поднял голову и поражен был
его состоянием.
— Скажи Кирилу Петровичу, чтоб
он скорее убирался, пока я не велел
его выгнать со двора… пошел! — Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». — «Молчи, няня, — сказал с сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в город
за лекарем». — Егоровна вышла.
Он взглянул и в окошко, где
за минуту перед сим сидел Андрей Гаврилович, но где уж
его не было.
Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина.
Он лежал в креслах, на которые перенес
его Владимир; правая рука
его висела до полу, голова опущена была на грудь, не было уж и признака жизни в сем теле, еще не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла, слуги окружили труп, оставленный на
их попечение, вымыли
его, одели в мундир, сшитый еще в 1797 году, и положили на тот самый стол,
за которым столько лет
они служили своему господину.
Похороны совершились на третий день. Тело бедного старика лежало на столе, покрытое саваном и окруженное свечами. Столовая полна была дворовых. Готовились к выносу. Владимир и трое слуг подняли гроб. Священник пошел вперед, дьячок сопровождал
его, воспевая погребальные молитвы. Хозяин Кистеневки последний раз перешел
за порог своего дома. Гроб понесли рощею. Церковь находилась
за нею. День был ясный и холодный. Осенние листья падали с дерев.
— А кому же как не
ему и быть у нас господином, — прервала Егоровна. — Напрасно Кирила Петрович и горячится. Не на робкого напал: мой соколик и сам
за себя постоит, да и, бог даст, благодетели
его не оставят. Больно спесив Кирила Петрович! а небось поджал хвост, когда Гришка мой закричал
ему: вон, старый пес! — долой со двора!
Навстречу Дубровскому попался поп со всем причетом. Мысль о несчастливом предзнаменовании пришла
ему в голову.
Он невольно пошел стороною и скрылся
за деревом.
Они его не заметили и с жаром говорили между собою, проходя мимо
его.
Староста обратился к толпе, спрашивая, кто говорил? но все молчали; вскоре в задних рядах поднялся ропот, стал усиливаться и в одну минуту превратился в ужаснейшие вопли. Исправник понизил голос и хотел было
их уговаривать. «Да что на
него смотреть, — закричали дворовые, — ребята! долой
их!» — и вся толпа двинулась. Шабашкин и другие члены поспешно бросились в сени и заперли
за собою дверь.
«Ребята, вязать!» — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать… «Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки! что вы это? вы губите и себя и меня. Ступайте по дворам и оставьте меня в покое. Не бойтесь, государь милостив, я буду просить
его.
Он нас не обидит. Мы все
его дети. А как
ему за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать».
— Делайте, что хотите, — отвечал
им сухо Дубровский, — я здесь уже не хозяин. — С этим словом
он удалился в комнату отца своего и запер
за собою дверь.
Дубровский нахмурился. «Послушай, Архип, — сказал
он, немного помолчав, — не дело ты затеял. Не приказные виноваты. Засвети-ка фонарь ты, ступай
за мною».
Архип взял свечку из рук барина, отыскал
за печкою фонарь, засветил
его, и оба тихо сошли с крыльца и пошли около двора. Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. «Кто сторожа?» — спросил Дубровский. «Мы, батюшка, — отвечал тонкий голос, — Василиса да Лукерья». — «Подите по дворам, — сказал
им Дубровский, — вас не нужно». — «Шабаш», — примолвил Архип. «Спасибо, кормилец», — отвечали бабы и тотчас отправились домой.
— Бога вы не боитесь: божия тварь погибает, а вы сдуру радуетесь», — и, поставя лестницу на загоревшуюся кровлю,
он полез
за кошкою.
Бабы Василиса и Лукерья сказали, что Дубровского и Архипа-кузнеца видели
они за несколько минут перед пожаром.
— Подойди сюда, Маша: скажи ты этому мусье, что так и быть, принимаю
его; только с тем, чтоб
он у меня
за моими девушками не осмелился волочиться, не то я
его, собачьего сына… переведи это
ему, Маша.
— Хорошо, хорошо, — сказал Кирила Петрович, — не нужно для
него ни благосклонности, ни уважения. Дело
его ходить
за Сашей и учить грамматике да географии, переведи это
ему.
Прогладавшегося медведя запрут, бывало, в пустой комнате, привязав
его веревкою
за кольцо, ввинченное в стену.
Он послал
за Машей, Маша прибежала и перевела французу вопросы отца.
— Как
за что, батюшка Кирила Петрович? а
за тяжбу-то покойника Андрея Гавриловича. Не я ли в удовольствие ваше, то есть по совести и по справедливости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого на то права, а единственно по снисхождению вашему. И покойник (царство
ему небесное) обещал со мною по-свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино. Доселе бог миловал. Всего-на-все разграбили у меня один анбар, да того и гляди до усадьбы доберутся.
— Люблю молодца
за искренность, — сказал Кирила Петрович, — а жаль покойного нашего исправника Тараса Алексеевича; кабы не сожгли
его, так в околодке было бы тише. А что слышно про Дубровского? где
его видели в последний раз?
Пошли
за приказчиком,
он явился; только увидел генерала,
он так и остолбенел.
Исправник смиренно положил в карман свою бумагу и молча принялся
за гуся с капустой. Между тем слуги успели уже несколько раз обойти гостей, наливая каждому
его рюмку. Несколько бутылок горского и цимлянского громко были уже откупорены и приняты благосклонно под именем шампанского, лица начинали рдеть, разговоры становились звонче, несвязнее и веселее.
— Миша приказал долго жить, — отвечал Кирила Петрович. — Умер славною смертью, от руки неприятеля. Вон
его победитель, — Кирила Петрович указывал на Дефоржа, — выменяй образ моего француза.
Он отомстил
за твою… с позволения сказать… Помнишь?
Хозяин и
его приближенные сидели в углу, выпивая стакан
за стаканом и любуясь веселостию молодежи.
Когда встали из-за стола, Антон Пафнутьич стал вертеться около молодого француза, покрякивая и откашливаясь, и, наконец, обратился к
нему с изъяснением.
Странное готовилось
ему пробуждение.
Он чувствовал сквозь сон, что кто-то тихонько дергал
его за ворот рубашки. Антон Пафнутьич открыл глаза и при бледном свете осеннего утра увидел перед собой Дефоржа: француз в одной руке держал карманный пистолет, а другою отстегивал заветную суму. Антон Пафнутьич обмер.
На станции ** в доме смотрителя, о коем мы уже упомянули, сидел в углу проезжий с видом смиренным и терпеливым, обличающим разночинца или иностранца, то есть человека, не имеющего голоса на почтовом тракте. Бричка
его стояла на дворе, ожидая подмазки. В ней лежал маленький чемодан, тощее доказательство не весьма достаточного состояния. Проезжий не спрашивал себе ни чаю, ни кофею, поглядывал в окно и посвистывал к великому неудовольствию смотрительши, сидевшей
за перегородкою.
Но, заключив из того, что немец сошел с ума, ямщик поблагодарил
его усердным поклоном и, не рассудив
за благо въехать в город, отправился в известное
ему увеселительное заведение, коего хозяин был весьма
ему знаком.
Правда,
он мало занимался воспитанием маленького Саши, давал
ему полную свободу повесничать и не строго взыскивал
за уроки, задаваемые только для формы, зато с большим прилежанием следовал
за музыкальными успехами своей ученицы и часто по целым часам сиживал с нею
за фортепьяно.
В тридцати верстах от
него находилось богатое поместие князя Верейского. Князь долгое время находился в чужих краях, всем имением
его управлял отставной майор, и никакого сношения не существовало между Покровским и Арбатовым. Но в конце мая месяца князь возвратился из-за границы и приехал в свою деревню, которой отроду еще не видал. Привыкнув к рассеянности,
он не мог вынести уединения и на третий день по своем приезде отправился обедать к Троекурову, с которым был некогда знаком.
— Чего любопытно! — сказал Троекуров, — она знакома с
ним:
он целые три недели учил ее музыке, да слава богу не взял ничего
за уроки.
Марья Кириловна сидела в своей комнате, вышивая в пяльцах, перед открытым окошком. Она не путалась шелками, подобно любовнице Конрада, которая в любовной рассеянности вышила розу зеленым шелком. Под ее иглой канва повторяла безошибочно узоры подлинника, несмотря на то ее мысли не следовали
за работой,
они были далеко.
— Бедная, бедная моя участь, — сказал
он, горько вздохнув. —
За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для меня упоением. И когда открывается для меня возможность прижать вас к волнуемому сердцу и сказать: ангел, умрем! бедный, я должен остерегаться от блаженства, я должен отдалять
его всеми силами… Я не смею пасть к вашим ногам, благодарить небо
за непонятную незаслуженную награду. О, как должен я ненавидеть того, но чувствую, теперь в сердце моем нет места ненависти.
За сим
он почтительно поцеловал ее руку и уехал, не сказав ей ни слова о решении Кирила Петровича.
— Добро, — сказал
он ей, после некоторого молчания, — жди себе кого хочешь в избавители, а покамест сиди в этой комнате, ты из нее не выдешь до самой свадьбы. — С этим словом Кирила Петрович вышел и запер
за собою двери.
Она позвонила, девка вошла и на вопросы ее отвечала, что Кирила Петрович вечером ездил в Арбатово и возвратился поздно, что
он дал строгое приказание не выпускать ее из ее комнаты и смотреть
за тем, чтоб никто с нею не говорил, что, впрочем, не видно никаких особенных приготовлений к свадьбе, кроме того, что велено было попу не отлучаться из деревни ни под каким предлогом.
Мальчишка силился от
него отделаться.
Он был, по-видимому, двумя годами старее Саши и гораздо
его сильнее, но Саша был увертливее.
Они боролись несколько минут, наконец рыжий мальчик одолел.
Он повалил Сашу наземь и схватил
его за горло.
— Ты, повеса, — сказал
он, обратясь к Саше, —
за что ты с
ним связался?
Кирила Петрович повел
его в другую комнату и запер
за собою дверь.
— Барин хотел, — сказал
ему исправник, — посадить тебя в городской острог, выстегать плетьми и сослать потом на поселение, но я вступился
за тебя и выпросил тебе прощение. — Развязать
его.
Но Дубровский уже ее не слышал, боль раны и сильные волнения души лишили
его силы.
Он упал у колеса, разбойники окружили
его.
Он успел сказать
им несколько слов,
они посадили
его верхом, двое из
них его поддерживали, третий взял лошадь под уздцы, и все поехали в сторону, оставя карету посреди дороги, людей связанных, лошадей отпряженных, но не разграбя ничего и не пролив ни единой капли крови в отмщение
за кровь своего атамана.