Неточные совпадения
Кирила Петрович, по обыкновению своему разгоряченный наливками, осердился и вторично послал того же слугу сказать Андрею Гавриловичу, что
если он тотчас же
не приедет ночевать в Покровское, то он, Троекуров, с ним навеки рассорится.
— Здравствуй, Володька! — сказал он слабым голосом, и Владимир с жаром обнял отца своего. Радость произвела в больном слишком сильное потрясение, он ослабел, ноги под ним подкосились, и он бы упал,
если бы сын
не поддержал его.
«Ребята, вязать!» — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать… «Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки! что вы это? вы губите и себя и меня. Ступайте по дворам и оставьте меня в покое.
Не бойтесь, государь милостив, я буду просить его. Он нас
не обидит. Мы все его дети. А как ему за вас будет заступиться,
если вы станете бунтовать и разбойничать».
— Благодарю вас, — сказал он ей тихим и печальным голосом, — что вы
не отказали мне в моей просьбе. Я был бы в отчаянии,
если б вы на то
не согласились.
— Простите, — сказал Дубровский, — меня зовут, минута может погубить меня. — Он отошел, Марья Кириловна стояла неподвижно, Дубровский воротился и снова взял ее руку. —
Если когда-нибудь, — сказал он ей нежным и трогательным голосом, —
если когда-нибудь несчастие вас постигнет и вы ни от кого
не будете ждать ни помощи, ни покровительства, в таком случае обещаетесь ли вы прибегнуть ко мне, требовать от меня всего — для вашего спасения? Обещаетесь ли вы
не отвергнуть моей преданности?
— Ну что? ведь
не до свету же тебе здесь оставаться, дом мой
не харчевня,
не с твоим проворством, братец, поймать Дубровского,
если уж это Дубровский. Отправляйся-ка восвояси да вперед будь расторопнее. Да и вам пора домой, — продолжал он, обратясь к гостям. — Велите закладывать, а я хочу спать.
— Ради бога,
не трогайте его,
не смейте его тронуть,
если вы меня любите; я
не хочу быть виною какого-нибудь ужаса…
—
Не надейтесь по-пустому: в этих слезах увидит он только обыкновенную боязливость и отвращение, общее всем молодым девушкам, когда идут они замуж
не по страсти, а из благоразумного расчета; что,
если возьмет он себе в голову сделать счастие ваше вопреки вас самих;
если насильно повезут вас под венец, чтоб навеки предать судьбу вашу во власть старого мужа…
— Соберитесь с всеми силами души, умоляйте отца, бросьтесь к его ногам: представьте ему весь ужас будущего, вашу молодость, увядающую близ хилого и развратного старика, решитесь на жестокое объяснение: скажите, что
если он останется неумолим, то… то вы найдете ужасную защиту… скажите, что богатство
не доставит вам и одной минуты счастия; роскошь утешает одну бедность, и то с непривычки на одно мгновение;
не отставайте от него,
не пугайтесь ни его гнева, ни угроз, пока останется хоть тень надежды, ради бога,
не отставайте.
Если же
не будет уже другого средства…
— Послезавтра! — вскрикнула Маша, — боже мой! Нет, нет, невозможно, этому
не быть. Папенька, послушайте,
если уже вы решились погубить меня, то я найду защитника, о котором вы и
не думаете, вы увидите, вы ужаснетесь, до чего вы меня довели.
— Так
если ты меня любишь, сбегай туда поскорей и положи в дупло вот это кольцо, да смотри же, чтоб никто тебя
не видал.
—
Если ты мне во всем признаешься, так я тебя
не высеку, дам еще пятак на орехи.
Не то я с тобою сделаю то, чего ты
не ожидаешь. Ну!
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Латынь из моды вышла ныне: // Так,
если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но
если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума
не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив,
если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту <цену>.
Если вы
не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.