Неточные совпадения
— Я почту для
себя приятным долгом… — проговорил Калинович и потом прибавил, обращаясь к Петру Михайлычу: — Не угодно ли садиться? — а учителям поклонился тем поклоном, которым обыкновенно начальники дают знать подчиненным: «можете убираться»; но те сначала не
поняли и не трогались с места.
— А затем, что хочу с ним об учителях поговорить. Надобно ему внушить, чтоб он
понимал их настоящим манером, — отвечал Петр Михайлыч, желая несколько замаскировать в
себе простое чувство гостеприимства, вследствие которого он всех и каждого готов был к
себе позвать обедать, бог знает зачем и для чего.
Полина совсем почти прищурила глаза и начала рисовать. Калинович догадался, что объявлением своей службы он уронил
себя в мнении своих новых знакомых, и,
поняв, с кем имеет дело, решился поправить это.
— Неужели же, — продолжала Настенька, — она была бы счастливее, если б свое сердце, свою нежность, свои горячие чувства, свои, наконец, мечты, все бы задушила в
себе и всю бы жизнь свою принесла в жертву мужу, человеку, который никогда ее не любил, никогда не хотел и не мог ее
понять? Будь она пошлая, обыкновенная женщина, ей бы еще была возможность ужиться в ее положении: здесь есть дамы, которые говорят открыто, что они терпеть не могут своих мужей и живут с ними потому, что у них нет состояния.
— А прочее сами
понимайте и на ус мотайте! — заключил он и, взъерошив
себе еще больше волосы, спросил две пары пива.
Они наполняют у него все рубрики журнала, производя каждого из среды
себя, посредством взаимного курения, в гении; из этого ты можешь
понять, что пускать им новых людей не для чего; кто бы ни был, посылая свою статью, смело может быть уверен, что ее не прочтут, и она проваляется с старым хламом, как случилось и с твоим романом».
— Хорошо, — подтвердил Петр Михайлыч, — суди меня бог; а я ему не прощу; сам буду писать к губернатору; он
поймет чувства отца. Обидь, оскорби он меня, я бы только посмеялся: но он тронул честь моей дочери — никогда я ему этого не прощу! — прибавил старик, ударив
себя в грудь.
— Как же, говорю, в этом случае поступать? — продолжал старик, разводя руками. — «Богатый, говорит, может поступать, как хочет, а бедный должен
себя прежде обеспечить, чтоб, женившись, было чем жить…» И
понимай, значит, как знаешь: клади в мешок, дома разберешь!
К объяснению всего этого ходило, конечно, по губернии несколько темных и неопределенных слухов, вроде того, например, как чересчур уж хозяйственные в свою пользу распоряжения по одному огромному имению, находившемуся у князя под опекой; участие в постройке дома на дворянские суммы, который потом развалился; участие будто бы в Петербурге в одной торговой компании, в которой князь был распорядителем и в которой потом все участники потеряли безвозвратно свои капиталы; отношения князя к одному очень важному и значительному лицу, его прежнему благодетелю, который любил его, как родного сына, а потом вдруг удалил от
себя и даже запретил называть при
себе его имя, и, наконец, очень тесная дружба с домом генеральши, и ту как-то различно
понимали: кто обращал особенное внимание на то, что для самой старухи каждое слово князя было законом, и что она, дрожавшая над каждой копейкой, ничего для него не жалела и, как известно по маклерским книгам, лет пять назад дала ему под вексель двадцать тысяч серебром, а другие говорили, что m-lle Полина дружнее с князем, чем мать, и что, когда он приезжал, они, отправив старуху спать, по нескольку часов сидят вдвоем, затворившись в кабинете — и так далее…
«Сегодня я
поняла вас, Калинович (писала она); вы обличили
себя посреди этих людей.
Настеньку Калинович полюбил и любил за любовь к
себе,
понимал и высоко ценил ее прекрасную натуру, наконец, привык к ней.
Из рекомендации князя Калинович узнал, что господин был m-r ле Гран, гувернер маленького князька, а дама — бывшая воспитательница княжны, мистрисс Нетльбет, оставшаяся жить у князя навсегда — кто
понимал, по дружбе, а другие толковали, что князь взял небольшой ее капиталец
себе за проценты и тем привязал ее к своему дому.
— Один… ну, два, никак уж не больше, — отвечал он сам
себе, — и это еще в плодотворный год, а будут года хуже, и я хоть не поэт и не литератор, а очень хорошо
понимаю, что изящною словесностью нельзя постоянно и одинаково заниматься: тут человек кладет весь самого
себя и по преимуществу сердце, а потому это дело очень капризное: надобно ждать известного настроения души, вдохновенья, наконец, призванья!..
Калинович очень хорошо
понял, в какой огород кидал князь каменья, и отвечал, что он считает за величайшее для
себя одолжение это позволение писать, а тем более право относиться с просьбою. Они расстались.
— Решительно идиотка! — повторила Настенька. — Воображает, что очень хороша
собой, и не дает
себе труда подумать и
понять, как она глупа.
— Хорошо, — отвечал односложно Калинович, думая про
себя: «Эта несносная девчонка употребляет, кажется, все средства, чтоб сделать мой отъезд в Петербург как можно труднее, и неужели она не
понимает, что мне нельзя на ней жениться? А если
понимает и хочет взять это силой, так неужели не знает, что это совершенно невозможно при моем характере?»
— Что ж? — отвечал как-то нехотя Белавин. — Дело заключалось в злоупотреблении буржуазии, которая хотела захватить
себе все политические права, со всевозможными матерьяльными благосостояниями, и работники сорок восьмого года показали им, что этого нельзя; но так как собственно для земледельческого класса народа все-таки нужна была не анархия, а порядок, который обеспечивал бы труд его, он взялся за Наполеона Третьего, и если тот
поймет, чего от него требуют, он прочней, чем кто-либо!
Чтобы иметь хоть кого-нибудь около
себя, он принужден был нанять за дешевую плату неопрятного и оборванного лакея, который, тоже, видно, испытав неудачи в Петербурге, был мрачен и суров и находил какое-то особенное наслаждение не исполнять или не
понимать того, что ему приказывали.
— За мое призвание, — продолжал студент, — что я не хочу по их дудке плясать и сделаться каким-нибудь офицером, они считают меня, как и Гамлета, почти сумасшедшим. Кажется, после всего этого можно сыграть эту роль с душой; и теперь меня собственно останавливает то, что знакомых, которые бы любили и
понимали это дело, у меня нет. Самому
себе доверить невозможно, и потому, если б вы позволили мне прочесть вам эту роль… я даже принес книжку… если вы только позволите…
Ты
поймешь, конечно, все, что я хотел тебе сказать, и снова дружески протянешь руку невольному мученику самого
себя.
Не имей я в душе твердой религии, я, конечно бы, опять решилась на самоубийство, потому что явно выхожу отцеубийцей; но тут именно взглянула на это, как на новое для
себя испытание, и решилась отречься от мира, ходить за отцом — и он, сокровище мое, кажется,
понимал это: никому не позволял, кроме меня, лекарства ему подавать, белье переменять…
— Помилуйте! Хорошее?.. Сорок процентов… Помилуйте! — продолжал восклицать князь и потом, после нескольких минут размышления, снова начал, как бы рассуждая сам с
собой: — Значит, теперь единственный вопрос в капитале, и, собственно говоря, у меня есть денежный источник; но что ж вы прикажете делать — родственный! За проценты не дадут, — скажут: возьми так! А это «так» для меня нож острый. Я по натуре купец: сам не дам без процентов, и мне не надо. Гонор этот,
понимаете, торговый.
— Нет, умирают! — воскликнул Калинович. — Вы не можете этого
понимать. Ваши княжны действительно не умрут, но в других сословиях, слава богу, сохранилось еще это. Она уж раз хотела лишить
себя жизни, потому только, что я не писал к ней.
— Положим, — начал он, — что я становлюсь очень низко,
понимая любовь не по-вашему; на это, впрочем, дают мне некоторое право мои лета; но теперь я просто буду говорить с вами, как говорят между
собой честные люди.
— Да, я почти сумасшедший! — произнес Калинович. — Но, боже мой! Боже мой! Если б она только знала мои страдания, она бы мне простила.
Понимаете ли вы, что у меня тут на душе? Ад у меня тут! Пощадите меня! — говорил он, колотя
себя в грудь.
— Сломить меня не думайте, как сделали это с прежним вице-губернатором! — продолжал Калинович, колотя пальцем по столу. — Меня там знают и вам не выдадут; а я, с своей стороны, нарочно останусь здесь, чтоб не дать вам пикнуть, дохнуть…
Понимаете ли вы теперь всю мою нравственную ненависть к вашим проделкам? — заключил он, колотя
себя в грудь.
— Нет, уж это, дяденька, шалишь! — возразил подрядчик, выворотив глаза. — Ему тоже откровенно дело сказать, так, пожалуй, туда попадешь, куда черт и костей не занашивал, — вот как я
понимаю его ехидность. А мы тоже маленько бережем
себя; знаем, с кем и что говорить надо. Клещами ему из меня слова не вытащить: пускай делает, как знает.
Я дала
себе слово на все это решительно молчать, как будто ничего не
понимаю.
Ты сам очень хорошо знаешь, на каких этот человек всегда умел
себя держать заманчивых ходулях, которые я только после
поняла и оценила.
Смело уверяя читателя в достоверности этого факта, я в то же время никогда не позволю
себе назвать имена совершивших его, потому что, кто знает строгость и щепетильность губернских понятий насчет нравственности, тот
поймет всю громадность уступки, которую сделали в этом случае обе дамы и которая, между прочим, может показать, на какую жертву после того не решатся женщины нашего времени для служебной пользы мужей.
— Я, Яков Васильевич, сколько
себя понимаю, служу не лицам, а делу… что ж мне этого очень опасаться? — проговорил он.