Неточные совпадения
Бегушев принадлежал к
тому все более и более начинающему у нас редеть типу людей, про которых, пожалуй, можно сказать, что это «люди не практические, люди слова, а не дела»; но
при этом мы все-таки должны сознаться, что это люди очень умные, даровитые и — что дороже
всего — люди в нравственном и умственном отношении независимые: Бегушев, конечно, тысячекратно промолчал и не высказал
того, что думал; но зато ни разу не сказал, чего не чувствовал.
При таком пессимистическом взгляде на
все в Бегушеве не иссякла, однако, жажда какой-то поэзии, и поэзии не в книгах только и образцах искусства, а в самой жизни: ему мерещилось, что он встретит еще женщину, которая полюбит его искренне и глубоко, и что он ей ответит
тем же.
—
То есть меня знают
все, и я тоже
всех знаю, — отвечал Бегушев, и лицо его
при этом покрылось оттенком грусти.
— Неужели вы думаете, — продолжал Бегушев
все более и более раздражительным тоном, — что медицина на крупицу может увеличить
ту жизненную силу, которая дана мне
при моем зарождении?
Дело в
том, что Олухову его Глаша своей выпивкой, от которой она и дурнела с каждым днем,
все более и более делалась противна, а вместе с
тем, видя, что Домна Осиповна к нему добра, ласкова, и
при этом узнав от людей, что она находится с Бегушевым вовсе не в идеальных отношениях, он начал завидовать
тому и мало-помалу снова влюбляться в свою жену.
Когда
все вошли в залу,
то Мильшинский был еще там и,
при проходе мимо него Тюменева, почтительно ему поклонился, а
тот ему на его поклон едва склонил голову: очень уж Мильшинский был ничтожен по своему служебному положению перед Тюменевым! На дачу согласились идти пешком. Тюменев пошел под руку с Меровой, а граф Хвостиков с Бегушевым. Граф шел с наклоненной головой и очень печальный. Бегушеву казалось неделикатным начать его расспрашивать о причине ареста, но
тот, впрочем, сам заговорил об этом.
Тот, конечно, не отказал ему.
При прощанье Тюменев с Бегушевым нежно расцеловался, а графу протянул только руку и даже не сказал ему: «До свиданья!» По отъезде их он немедленно ушел в свой кабинет и стал внимательно разбирать свои бумаги и вещи: «прямолинейность» и плотный мозг Ефима Федоровича совершенно уже восторжествовали над
всеми ощущениями. Граф Хвостиков, едучи в это время с Бегушевым, опять принялся плакать.
— В таком случае вот видите что, — произнесла Татьяна Васильевна, энергически повертываясь лицом к Бегушеву на своем длинном кресле, на котором она до
того полулежала,
вся обернутая пледами, и
при этом ее повороте от нее распространился запах камфары на
весь вагон. — Поедемте вместе со мной на будущее лето по этой ненавистной мне Европе: я вас введу во
все спиритические общества, и вы, может быть, в самом деле уверуете!..
На
всю эту сцену переноски Прокофий глядел молча, но когда Дормидоныч спросил Минодору, что где же ему можно будет приютиться, и когда
та ответила ему: «В комнатке около кухни», Прокофий не выдержал и воскликнул: «Али здесь в доме!.. Будет, что про вас еще и клеушков [Клеушок — небольшой хлев.] осталось». Молодые лакеи
при этом захохотали. Дормидоныча это оскорбило.
— Жил было в деревне, — отвечал
тот, — хотел настоящим фермером сделаться, сам работал — вон мозоли какие на руках натер! — И Долгов показал
при этом свои руки, действительно покрытые мозолями. — Но должен был бросить
все это.
Старик-попечитель, совсем дряхлый, больной и вздрогнувший
при нечаянном появлении швейцара, вместо
того чтобы ложкою, которою он ел суп, попасть в рот, ткнул ею себе в глаз и облил
все лицо свое.
Татьяна Васильевна после
того ушла к себе, но Долгов и критик еще часа два спорили между собою и в конце концов разругались, что
при всех почти дебатах постоянно случалось с Долговым, несмотря на его добрый характер! Бедный генерал, сколько ни устал от дневных хлопот, сколь ни был томим желанием спать, считал себя обязанным сидеть и слушать их. Как же после этого он не имел права считать жену свою хуже
всех в мире женщин! Мало что она сама, но даже гости ее мучили его!
— Прислуга их тоже удивляются
тому, — отвечала Маремьяша. — «Что ж, говорят, мы
при чем теперь остались: жалованья не уплачено никому за месяц, сам господин доктор переехал на другую квартиру и взял только мебель себе!»… В доме
все раскидано, разбросано — страсть взглянуть.
— Долгов, — продолжал с глубокомысленным видом граф, — как сам про себя говорит, — человек народа, демократ, чувствующий веяние минуты… (Долгов действительно это неоднократно говорил Хвостикову, поэтому
тот и запомнил его слова буквально.) А Бегушев, например,
при всем его уме, совершенно не имеет этого чутья, — заключил граф.
— Наталья Сергеевна на что уж была добрая, — продолжал он с искаженным от злости лицом, — и
та мне приказывала, чтобы я не пускал
всех этих шляющих, болтающих: «Моли бога об нас!..» Христарадник народ, как и у нас вон!.. — заключил Прокофий и
при этом почти прямо указал глазами на Дормидоныча.
Неточные совпадения
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между
тем луна сияла // И томным светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине //
При вдохновительной луне.
От такого предложения никто не мог отказаться. Свидетели уже
при одном наименованье рыбного ряда почувствовали аппетит; взялись
все тот же час за картузы и шапки, и присутствие кончилось. Когда проходили они канцелярию, Иван Антонович кувшинное рыло, учтиво поклонившись, сказал потихоньку Чичикову:
Цветы и ленты на шляпе,
вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы, песни, кипит
вся площадь, а носильщики между
тем при криках, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по
всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает
весь хлебный арсенал, пока не перегрузится
весь в глубокие суда-суряки [Суда-суряки — суда, получившие свое название от реки Суры.] и не понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется,
при нем, а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича
при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не
то что кухарка…