Бурмистр. Не по своей воле тя учат, а барское приказание на то я имею… (Обращаясь к мужикам.) Барин, теперича, приказал с ответом всей вотчины, чтобы волоса с главы его бабы не пало, а он тогда, только что из горницы еще пришедши, бил ее не на живот, а на смерть, и теперь ни пищи, ни питья не дает; она, молока лишимшись, младенца не имеет прокормить чем: так барин
за все то, может, первей, чем с него, с нас спросит, и вы все единственно, как и я же, отвечать за то будете.
Неточные совпадения
Чеглов. В том-то и дело, милостивый государь, что эта женщина не такова, как вы
всех их считаете: когда она была еще беременна, я, чтоб спасти ее от стыда, предлагал было ей подкинуть младенца к бурмистру, так она и тут мне сказала: «Нет, говорит, барин, я им грешна и потерпеть
за то должна, а что отдать мое дитя на маяту в чужие руки, не потерпит
того мое сердце». Это подлинные ее слова.
Чеглов. Разговор этот, рано ли, поздно ли, должен был бы прийти к
тому, и я опять тебе повторяю, что считай меня в этом случае совершенно
за равного себе, и если я тебя обидел,
то требуй какое хочешь удовлетворение! Будь
то деньгами, и я сейчас перезакладываю именье и отдам тебе
все, что мне выдадут…
Ананий Яковлев. Всегда могу! Я, хоша и когда-нибудь, немного вам разговаривать давал: забыли, может, чай, межевку-то, как вы с пьяницей землемером,
за штоф какой-нибудь водки французской,
всю вотчину было продали, — барин-то неизвестен про
то! А что теперешнее дело мое, коли на
то пошло, оно паче касается меня, чем самого господина, и я завсегда вам рот зажму.
Чеглов. А мое дело не допустить тебя ни до чего… ни до иоты… Скрываться теперь нечего, и она, бедная, даже не желает
того. Тут, видит бог, не только что тени какого-нибудь насилья,
за которое я убил бы себя, но даже простой хитрости не было употреблено, а было делом одной только любви: будь твоя жена барыня, крестьянка, купчиха, герцогиня,
все равно… И если в тебе оскорблено чувство любви, чувство ревности, вытянем тогда друг друга на барьер и станем стреляться: другого выхода я не вижу из нашего положения.
Ананий Яковлев. Я еще даве, Калистрат Григорьев, говорил тебе не касаться меня. По твоим летам да по рассудку тебе на хорошее бы надо наставлять нас, молодых людей, а ты к чему человека-то подводишь! Не мне себя надо почувствовать, а тебе! Когда стыд-то совсем потерял, так хоть бы о седых волосах своих вспомнил: не уйдешь могилы-то, да и на
том свету будешь… Может, и огня-то там не достанет такого, чтобы прожечь да пропалить тебя
за все твои окаянства!
Бурмистр. Какие ж мои окаянства? Что потачки вам не даю, вот вас
всех злоба
за что, — и не дам, коли поставлен на
то. Старым господам вы, видно, не служивали, а мы им служили, — вот ведь оно откедова
все идет! Ни одна, теперича, шельма из вас во сне грозы-то такой не видывала, как мы кажинный час ждали и чаяли, что вот разразится над тобой. Я в твои-то года, ус-то и бороду только что нажимши, взгляду господского немел и трепетал, а ты чего только тут барину-то наговорил, — припомни-ка, башка твоя глупая.
Ананий Яковлев. Врешь, всесовершенно врешь!.. Ежели и было что, так сама знаешь,
за што и про што происходило… Мы, теперича, господи, и
все мужики женимся не по особливому какому расположенью, а все-таки, коли в церкви божией повенчаны, значит, надо жить по закону… Только
того и желал я, может, видючи, как ты рыло-то свое, словно от козла какого, от меня отворачивала.
Ананий Яковлев.
То бы теперь, кажись, рассудить надо: ну, пускай так, я пропадать, значит, должен, дурак, видно, и был, может, это еще
за удовольствие для них будет; вы тоже, может, чрез
то в могилу ляжете; что ж опосля
того с самой-то последует? Царь небесный справедлив: он
все это видеть будет и не помилует тебя, Лизавета, поверь ты мне!
Бурмистр. А
за то ты, старичок почтенный, приведен сюда, что мы вот, теперича, с тобой третьим господам служим;
всего тоже видали на своем веку: у покойного, царство небесное, Алексея Григорьича, хоть бы насчет
того же женского полу,
всего бывало… И в твоем семействе немало происходило этого… не забыл еще, может, чай
того.
Бурмистр. Не про
то, глупый ты человек, говорят, а что хвалят вас очень, так как никогда никакого буянства от вас не было. Вон тоже и Давыд Иванов. Он тут, при нем скажу: давно бы, можетка, ему свою бабу наказать бы следовало
за все ее художества, так он и тут, по смиренству своему,
все терпит.
Ананий Яковлев(обращаясь к мужикам). Господа миряне! Что же это такое? Заступитесь, хоша вы,
за меня, несчастного! Примените хоша маненько к себе теперешнее мое положенье: середь белого дня приходят и этакой срам и поруганье чинят. (Становится на колени.) Слезно и на коленях прошу вас, обстойте меня хоша сколько-нибудь и не доводите меня до последнего. Бог вас наградит
за то… (Кланяется общим поклоном
всему миру в ноги.)
А насчет болтовни, ваше высокоблагородие, вы и опасаться не извольте. Сами можете увидать: у меня не
то, что старшим
всем на рот замки повешены, а какие малые ребята были, так я и
тех всех велел верст
за тридцать отседова увезти, чтобы лишнего не наболтали.
Ананий Яковлев.
Все это, судырь, я сам оченно знаю, но и себя тоже чувствуешь: ежели паче чаяния, что и сделали они супротив меня, не мне их судьей и докащиком быть: мой грех больше
всех ихних, и наказанье себе облегчить нисколько
того не желаю; помоги только бог с терпеньем перенесть, а что хоша бы муки смертные принять готов, авось хоша
за то мало-мальски будет прощенье моему великому прегрешенью.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А
все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А
все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с
той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Да объяви
всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не
то чтобы
за какого-нибудь простого человека, а
за такого, что и на свете еще не было, что может
все сделать,
все,
все,
все!
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб
все живее, а не
то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна. Тебе
все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не
то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и
все светские… Только я, право, боюсь
за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Глеб — он жаден был — соблазняется: // Завещание сожигается! // На десятки лет, до недавних дней // Восемь тысяч душ закрепил злодей, // С родом, с племенем; что народу-то! // Что народу-то! с камнем в воду-то! //
Все прощает Бог, а Иудин грех // Не прощается. // Ой мужик! мужик! ты грешнее
всех, // И
за то тебе вечно маяться!