Для этого рода деятельности барон как будто бы был рожден: аккуратный до мельчайших подробностей, способный, не уставая, по 15 часов в сутки работать, умевший складно и толково написать бумагу, благообразный из себя и, наконец, искательный перед начальством, он, по духу того времени, бог знает до каких высоких должностей дослужился бы и уж в тридцать с небольшим лет был действительным статским советником и звездоносцем, как вдруг
в службе повеяло чем-то, хоть и бестолковым, но новым: стали нужны составители проектов!..
Неточные совпадения
Почти семидесятилетний старик, с красивыми седыми волосами на висках, с несколько лукавой кошачьей физиономией и носивший из всех знаков отличия один только портрет покойного государя […покойного государя — императора Николая I (1796—1855).], осыпанный брильянтами, Михайло Борисович
в молодости получил прекрасное, по тогдашнему времени, воспитание и с первых же шагов на
службе быстро пошел вперед.
В настоящее же время Михайло Борисович был одинаков как у себя дома, так и на
службе, и дома даже консервативнее, и некоторым своим близким друзьям на ушко говаривал: — «Слишком распускают, слишком!».
— Значит, мы
в некотором роде товарищи с вами по
службе. Я тоже служу у Анны Юрьевны по попечительству и смею рекомендовать себя: действительный статский советник Елпидифор Мартыныч Иллионский!
— Вам нечего и выдумывать себе никакой особенной специальности, а берите такую, какая она есть
в обществе. Вы человек умный, способный: поезжайте
в Петербург,
в который вы и без того беспрестанно ездите, и поступайте там на
службу.
«Этот Петербург, товарищи мои по
службе, даже комнаты и мебель, словом, все, что напоминает мне моего богоподобного Михайла Борисовича, все это еще более раскрывает раны сердца моего», — заключал барон свое письмо, на каковое князь
в тот же день послал ему телеграфическую депешу, которою уведомлял барона, что он ждет его с распростертыми объятиями и что для него уже готово помещение, именно
в том самом флигеле, где и князь жил.
Анна Юрьевна ушла сначала к княгине, а через несколько времени и совсем уехала
в своем кабриолете из Останкина. Князь же и барон пошли через большой сад проводить Елену домой. Ночь была лунная и теплая. Князь вел под руку Елену, а барон нарочно стал поотставать от них. По поводу сегодняшнего вечера барон был не совсем доволен собой и смутно сознавал, что
в этой проклятой
службе, отнимавшей у него все его время, он сильно поотстал от века. Князь и Елена между тем почти шепотом разговаривали друг с другом.
— Позвольте мне, хоть, может быть, это и не совсем принято, предложить вам себя, — начал барон, несколько запинаясь и конфузясь. — Я
службой и петербургским климатом очень расстроил мое здоровье, а потому хочу год или два отдохнуть и прожить даже
в Москве; но, привыкнув к деятельной жизни, очень рад буду чем-нибудь занять себя и немножко ажитировать.
Чтоб объяснить все эти последние поступки барона, я, по необходимости, должен буду спуститься
в самый глубокий тайник его задушевнейших мыслей: барон вышел из школы и поступил на
службу в период самого сильного развития у нас бюрократизма.
Все это страшно грызло барона, и он, еще при жизни Михайла Борисовича, хлопотал, чтобы как-нибудь проскочить
в сенаторы, и тот обещал ему это устроить, но не успел и умер, а преемник его и совсем стал теснить барона из
службы.
— Но зачем же погибать, друг мой милый? Вдумайтесь вы хорошенько и поспокойней
в ваше положение, — начал князь сколь возможно убедительным голосом. — На что вам
служба?.. Зачем она вам?.. Неужели я по своим чувствам и по своим средствам, наконец, — у меня ведь, Елена, больше семидесяти тысяч годового дохода, — неужели я не могу обеспечить вас и вашу матушку?
Напротив того,
в этой дурацкой школе глупых девчонок заставляла всегда твердейшим образом учить катехизис и разные священные истории, внушала им страх и уважение ко всевозможным начальническим физиономиям; но меня все-таки выгнали, вышвырнули из
службы, а потому теперь уж извините: никакого другого чувства у меня не будет к моей родине, кроме ненависти.
M-r Оглоблин приходился тоже кузеном и князю Григорову, который, впрочем, так строго и сурово обращался с ним, что m-r Николя почти не осмеливался бывать у Григоровых; но, услышав последнее время
в доме у отца разговор об Елене, где, между прочим, пояснено было, что она любовница князя, и узнав потом, что ее выгнали даже за это из
службы, Николя воспылал нестерпимым желанием, что бы там после с ним ни было, рассказать обо всем этом княгине.
— Ну, которую еще вместе с Анной Юрьевной выгнали из
службы за то вот, что она сделалась
в известном положении.
— Скажи на милость, — продолжала Анна Юрьевна, — что такое у тебя с Еленой произошло? Ко мне этот дуралей Николя Оглоблин приезжал и говорит, что она от тебя сбежала и поступила к отцу его на
службу в кастелянши.
— Как, monsieur Николя, вы это говорите! Вы вспомните, кто я такая
в глазах всего вашего общества?.. Я — нигилистка, я mademoiselle Жиглинская, выгнанная из
службы! При одном имени моем, я думаю, все ваши гости разъедутся!
В прежнем своем удалении от
службы Елена еще видела некоторую долю хоть и предрассудочной, но все-таки справедливости: ее тогдашнее положение действительно могло произвесть некоторый соблазн на детей; а теперь она, собственно, выгнана за то, что не оказала благосклонности Николя Оглоблину.
— Разумеется, это один только предлог, — подхватила Елена: — а настоящая причина вся
в том, что этот дуралей Николя вздумал на днях объясниться со мной
в любви… Я, конечно, объявила ему, что не могу отвечать на его чувство. Он разгневался на это и, вероятно, упросил родителя, чтобы тот меня выгнал из
службы… Скажите, мыслимо ли
в какой-нибудь другой стране такое публичное нахальство?
Неточные совпадения
Стародум.
В одном только: когда он внутренне удостоверен, что
служба его отечеству прямой пользы не приносит! А! тогда поди.
Он был по
службе меня моложе, сын случайного отца, воспитан
в большом свете и имел особливый случай научиться тому, что
в наше воспитание еще и не входило.
Правдин. А я слышал, что он
в военной
службе…
Стародум. Оставя его, поехал я немедленно, куда звала меня должность. Многие случаи имел я отличать себя. Раны мои доказывают, что я их и не пропускал. Доброе мнение обо мне начальников и войска было лестною наградою
службы моей, как вдруг получил я известие, что граф, прежний мой знакомец, о котором я гнушался вспоминать, произведен чином, а обойден я, я, лежавший тогда от ран
в тяжкой болезни. Такое неправосудие растерзало мое сердце, и я тотчас взял отставку.
Вошед
в военную
службу, познакомился я с молодым графом, которого имени я и вспомнить не хочу.