Начало весны. Полночь. Красная горка, покрытая снегом. Направо кусты и редкий безлистый березник; налево сплошной частый лес больших сосен и елей с сучьями, повисшими от тяжести снега; в глубине, под горой, река; полыньи и проруби обсажены ельником. За рекой Берендеев посад, столица царя Берендея; дворцы, дома, избы, все деревянные, с причудливой раскрашенной резьбой; в окнах огни. Полная луна серебрит всю открытую местность. Вдали кричат петухи.
Работай, Волну пряди, бобровою опушкой Тулупчик свой и шапки обшивай. Строчи пестрей оленьи рукавички. Грибы суши, бруснику да морошку Про зимнюю бесхлебицу готовь; От скуки пой, пляши, коль есть охота, Чего еще?
Послушай, помиримся! Для девушки присмотр всего нужнее И строгий глаз, да не один, а десять. И некогда тебе и неохота За дочерью приглядывать, так лучше Отдать ее в слободку Бобылю, Бездетному, на место дочки. Будет Заботы ей по горло, да и парням Корысти нет на бобылеву дочку Закидывать глаза. Согласна ты?
Дочь не знает Любви совсем, в ее холодном сердце Ни искры нет губительного чувства; И знать любви не будет, если ты Весеннего тепла томящей неги, Ласкающей, разымчивой…
Раным-рано куры запели, Про весну обвестили. Прощай, Масленица! Сладко, во́ложно нас кормила, Суслом, бражкой поила. Прощай, Масленица! Пито, гуляно было вволю, Пролито́ того боле. Прощай, Масленица! Мы зато тебя обрядили Рогозиной, рединой. Прощай, Масленица! Мы честно тебя проводили, На дровнях волочили. Прощай, Масленица! Завезем тебя в лес подале, Чтоб глаза не видали. Прощай, Масленица!
Ну, чем же я, Бакула, не боярин! Вались, народ, на мой широкий двор, На трех столбах да на семи подпорках! Пожалуйте, князья, бояре, просим. Несите мне подарки дорогие И кланяйтесь, а я ломаться буду.
Скудаться нам до веку, Таскать кошель на плечах на роду Написано. За что Бобыль Бакула Ни хватится, ничто ему не впрок. Нашел в лесу девичку, мол, подспорье В сиротский дом беру, — не тут-то было: Ни на волос не легче.
Моя беда, что ласки нет во мне. Толкуют все, что есть любовь на свете, Что девушке любви не миновать; А я любви не знаю, что за слово «Сердечный друг» и что такое «милый», Не ведаю. И слезы при разлуке, И радости при встрече с милым другом У девушек видала я; откуда ж Берут они и смех и слезы, — право, Додуматься Снегурочка не может.
До песен я не больно падок, девкам Забава та мила, а Бобылю Ведерный жбан сладимой ячной браги Поставь на стол, так будешь друг. Коль хочешь, Играй и пой Снегурочке; но даром Кудрявых слов не трать, — скупа на ласку. У ней любовь и ласка для богатых, А пастуху: «спасибо да прощай...
За поцелуй поешь ты песни? Разве Так дорог он? При встрече, при прощанье Целуюсь я со всяким, — поцелуи Такие же слова: «прощай и здравствуй»! Для девушки споешь ты песню, платит Она тебе лишь поцелуем; как же Не стыдно ей так дешево платить, Обманывать пригоженького Леля! Не пой для них, для девушек, не знают Цены твоим веселым песням. Я Считаю их дороже поцелуев И целовать тебя не стану, Лель.
Закрой сперва сыпучими песками Глаза мои, доской тяжелой сердце У бедненькой Купавы раздави, Тогда бери другую. Очи видеть Разлучницы не будут, горя злого Ревнивое сердечко не учует. Снегурочка, завистница, отдай Дружка назад!
Давно живу, и старые порядки Известны мне довольно. Берендеи, Любимые богами, жили честно. Без страха дочь мы парню поручали, Венок для нас — порука их любви И верности до смерти. И ни разу Изменою венок поруган не был, И девушки не ведали обмана, Не ведали обиды.
Чай Николай Абрамыч пил с ромом, по особой, как он выражался, савельцевской, системе. Сначала нальет три четверти стакана чаю, а остальное дольет ромом; затем, отпивая глоток за глотком, он подливал такое же количество рому, так что под конец оказывался уже голый ямайский напиток. Напившись такого чаю, Савельцев обыкновенно впадал в полное бешенство.
Ах, пойдю я к «дюковку», Сядю я за стол, Сбрасиваю шлипу, Кидаю под стол. Спрасиваю милую, Что ты будишь пить? А она мне отвечать: Голова болить. Я тебе не спрасюю, Что в тебе болить, А я тебе спрасюю, Что ты будешь пить? Или же пиво, или же вино, Или же фиалку, или ничего?
Илья Ильич, не подозревая ничего, пил на другой день смородинную водку, закусывал отличной семгой, кушал любимые потроха и белого свежего рябчика. Агафья Матвеевна с детьми поела людских щей и каши и только за компанию с Ильей Ильичом выпила две чашки кофе.
К вечеру другого дня он поднялся и пошел в кабак. Насилу добрел до кабака и стал пить. Но сколько ни пил, хмель не брал его. Он молча сидел за столом и пил стакан за стаканом. В кабак пришел урядник.