Неточные совпадения
Аграфена Кондратьевна (входя).
Так,
так, бесстыдница! Как будто сердце чувствовало: ни свет ни заря,
не поемши хлеба Божьего, да уж
и за пляску тотчас!
Аграфена Кондратьевна. Постой, уж я сама оботру! Ишь уморилась! А ведь
и то сказать, будто неволили. Коли уж матери
не почитаешь,
так стен-то бы посовестилась. Отец, голубчик, через великую силу ноги двигает, а ты тут скачешь, как юла какая!
Липочка.
Не вы учили — посторонние; полноте, пожалуйста; вы
и сами-то, признаться сказать, ничему
не воспитаны. Ну, что ж? Родили вы — я была тогда что? ребенок, дитя без понятия,
не смыслила обращения. А выросла да посмотрела на светский тон,
так и вижу, что я гораздо других образованнее. Что ж мне, потакать вашим глупостям! Как же! Есть оказия.
Липочка. Да, много вы знаете! Известно, он благородный человек,
так и действует по-деликатному. В ихнем кругу всегда
так делают. Да как еще вы смеете порочить
таких людей, которых вы
и понятия
не знаете? Он ведь
не купчишка какой-нибудь. (Шепчет в сторону.) Душка, милашка!
Аграфена Кондратьевна. Ну, как ты хочешь,
так и думай. Господь тебе судья! А никто
так не заботится о своем детище, как материнская утроба! Ты вот тут хохришься да разные глупости выколупываешь, а мы с отцом-то
и дённо
и нощно заботимся, как бы тебе хорошего человека найти да пристроить тебя поскорее.
Липочка. Что мне до ваших кошек! Мне мужа надобно! Что это
такое! Страм встречаться с знакомыми; в целой Москве
не могли выбрать жениха — всё другим да другим. Кого
не заденет за живое: все подруги с мужьями давно, а я словно сирота какая! Отыскался вот один,
так и тому отказали. Слышите, найдите мне жениха, беспременно найдите!.. Вперед вам говорю, беспременно сыщите, а то для вас же будет хуже: нарочно, вам назло, по секрету заведу обожателя, с гусаром убегу, да
и обвенчаемся потихоньку.
Аграфена Кондратьевна.
Так что же, я дура, по-твоему, что ли? Какие у тебя там гусары, бесстыжий твой нос! Тьфу ты, дьявольское наваждение! Али ты думаешь, что я
не властна над тобой приказывать? Говори, бесстыжие твои глаза, с чего у тебя взгляд-то
такой завистливый? Что ты, прытче матери хочешь быть? У меня ведь недолго, я
и на кухню горшки парить пошлю. Ишь ты! Ишь ты! А!.. Ах, матушки вы мои! Посконный сарафан сошью да вот на голову тебе
и надену! С поросятами тебя, вместо родителей-то, посажу!
Аграфена Кондратьевна. Молчи, молчи, таранта Егоровна! Уступи верх матери! Эко семя противное! Словечко пикнешь,
так язык ниже пяток пришью. Вот послал Господь утешение! Девчонка хабальная! Мальчишка ты, шельмец,
и на уме-то у тебя все
не женское! Готова, чай, вот на лошадь по-солдатски вскочить!
Липочка. Вы, я воображаю, приплетете скоро всех буточников. Уж молчали бы лучше, коли
не так воспитаны. Все я скверна, а сами-то вы каковы после этого! Что, вам угодно спровадить меня на тот свет прежде времени? извести своими капризами? (Плачет.) Что ж, пожалуй, я уж
и так, как муха какая, кашляю! (Плачет.)
Фоминишна. Уж
и не знаю, как сказать; на словах-то ты у нас больно прытка, а на деле-то вот
и нет тебя. Просила, просила,
не токмо чтобы что
такое, подари хоть платок, валяются у тебя вороха два без призрения,
так все нет, все чужим да чужим.
Липочка.
Не пойду я за купца, ни за что
не пойду! Затем разве я
так воспитана: училась
и по-французски,
и на фортопьянах,
и танцевать! Нет, нет! где хочешь возьми, а достань благородного.
Устинья Наумовна. Благородного происхождения
и значительный человек;
такой вельможа, что вы
и во сне
не видывали.
Аграфена Кондратьевна. Что ж!
Не токмо что с пьющим,
и с непьющим бывает. Что ж за беда
такая!
Рисположенский. Какое же может произойти, Самсон Силыч, от меня наущение? Да
и что я за учитель
такой, когда вы сами, может быть, в десять раз меня умнее? Меня что попросят, я сделаю. Что ж
не сделать! Я бы свинья был, когда б
не сделал; потому что я, можно сказать, облагодетельствован вами
и с ребятишками. А я еще довольно глуп, чтобы вам советовать: вы свое дело сами лучше всякого знаете.
Большов. Сами знаете! То-то вот
и беда, что наш брат, купец, дурак, ничего он
не понимает, а
таким пиявкам, как ты, это
и на руку. Ведь вот ты теперь все пороги у меня обобьешь таскамшись-то.
Рисположенский. Как на чужого-то закрепишь,
так уж
и придраться-то
не к чему. Спорь после поди против подлинных-то бумаг.
Большов. Нет еще. Вот нынче потолкуем. Он у меня парень-то дельный; ему только мигни, он
и понимает. А уж сделает-то что,
так пальца
не подсунешь. Ну, заложим мы дом, а потом что?
Большов. Это точно, поторговаться
не мешает:
не возьмут по двадцати пяти,
так полтину возьмут; а если полтины
не возьмут,
так за семь гривен обеими руками ухватятся. Все-таки барыш. Там, что хошь говори, а у меня дочь невеста, хоть сейчас из полы в полу да со двора долой. Да
и самому-то, братец ты мой, отдохнуть пора; проклажались бы мы, лежа на боку,
и торговлю всю эту к черту. Да вот
и Лазарь идет.
Большов. А идет,
так и пусть идет. (Помолчав.) А вот ты бы, Лазарь, когда на досуге баланц для меня сделал, учел бы розничную по панской-то части, ну
и остальное, что там еще. А то торгуем, торгуем, братец, а пользы ни на грош. Али сидельцы, что ли, грешат, таскают родным да любовницам; их бы маленечко усовещивал. Что
так, без барыша-то, небо коптить? Аль сноровки
не знают? Пора бы, кажется.
Подхалюзин. Дело понятное-с.
И мерять-то, говорю, надо тоже поестественнее: тяни да потягивай, только-только чтоб, Боже сохрани, как
не лопнуло; ведь
не нам, говорю, после носить. Ну, а зазеваются,
так никто виноват, можно, говорю,
и просто через руку лишний аршин раз шмыгануть.
А
и посадишь-то, Лазарь,
так сам
не рад: другой
так обдержится, что его оттедова куревом
не выкуришь.
Вот я
и думаю, Лазарь, предложить кредиторам-то
такую статью:
не возьмут ли они у меня копеек по двадцати пяти за рубль.
Подхалюзин. Хозяину скажу!.. Что мне твой хозяин… Я, коли на то пошло… хозяин мне твой!.. На то ты
и мальчишка, чтоб тебя учить, а ты думал что! Вас, пострелят,
не бить,
так и добра
не видать. Прахтика-то эта известная. Я, брат,
и сам угни,
и воды,
и медные трубы прошел.
А понабравши деньжонок, да поклониться Самсону Силычу: дескать, я, Самсон Силыч, в
таких летах, что должен подумать о продолжении потомства,
и я, мол, Самсон Силыч, для вашего спокойствия пота-крови
не жалел.
Так вот
и это дело: потрафь я по них или
так взойди им в голову — завтра же под венец,
и баста,
и разговаривать
не смей.
Подхалюзин. Да что вы понимаете-то? Вот дела-то какие-с! Вы прежде выслушайте. Приезжаем мы с Самсоном Силычем в город,
и эрестрик этот привезли, как следует. Вот он пошел по кредиторам: тот
не согласен, другой
не согласен; да
так ни один-таки
и нейдет на эту штуку. Вот она какая статья-то.
Устинья Наумовна.
Так и женю. Отчего ж
не женить?
И не увидишь, как женю.
Устинья Наумовна. А коли что знаешь,
так и нам скажи; авось язык-то
не отвалится.
Подхалюзин. Ничего
не объелся-с! А если вам угодно говорить по душе, по совести-с,
так это вот какого рода дело-с: у меня есть один знакомый купец из русских,
и они оченно влюблены в Алимпияду Самсоновну-с. Что, говорит, ни дать, только бы жениться; ничего, говорит,
не пожалею.
Подхалюзин. Ну, как угодно-с! А за этого высватаете,
так беды наживете, что после
и не расхлебаете.
Устинья Наумовна. Ну, ты сам рассуди, с каким я рылом покажусь к Самсону-то Силычу? Наговорила им с три короба, что
и богат-то,
и красавец-то,
и влюблен-то
так, что
и жить
не может: а теперь что скажу? Ведь ты сам знаешь, каково у вас чадочко Самсон-то Силыч; ведь он,
не ровён час,
и чепчик помнет.
Подхалюзин. А вы, Устинья Наумовна,
не бегайте от своего счастия-с. Хотите две тысячи рублей
и шубу соболью, чтобы только свадьбу эту расстроить-с? А за сватовство у нас особый уговор будет-с. Я вам говорю-с, что жених
такой, что вы сроду
и не видывали; только вот одно-с: происхождения
не благородного.
Ведь вы сами знаете: можно обмануть приданым нашего брата — с рук сойдет, а значительного человека обмани-ко поди,
так после
и не уйдешь.
Устинья Наумовна. А что ты думаешь, да
и в самом деле! Как надену соболью шубу-то, поприбодрюсь, да руки-то в боки,
так ваша братья, бородастые, рты разинете. Разахаются
так, что пожарной трубой
не зальешь; жены-то с ревности вам все носы пооборвут.
Подхалюзин.
Не нуждаюсь я ни в чем после вашего благодеяния.
И напрасно вы
такой сюжет обо мне имеете. Я теперича готов всю душу отдать за вас, а
не то чтобы какой фальш сделать. Вы подвигаетесь к старости, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня образованная,
и в
таких годах; надобно
и об ней заботливость приложить-с. А теперь
такие обстоятельства — мало ли что может произойти из всего этого.
Подхалюзин. Что об вас-то толковать! Вы, Самсон Силыч, отжили свой век, слава Богу, пожили; а Алимпияда-то Самсоновна, известное дело, барышня, каких в свете нет. Я вам, Самсон Силыч, по совести говорю, то есть как это все по моим чувствам: если я теперича стараюсь для вас
и все мои усердия, можно сказать,
не жалея пота-крови, прилагаю —
так это все больше по тому самому, что жаль мне вашего семейства.
Подхалюзин. Нет, вы, Самсон Силыч, рассудите об этом: есть ли душа у человека? Я вот посторонний совсем, да
не могу же без слез видеть всего этого. Поймите вы это, Самсон Силыч! Другой бы
и внимания
не взял
так убиваться из-за чужого дела-с; а ведь меня теперь вы хоть гоните, хоть бейте, а я уж вас
не оставлю; потому
не могу — сердце у меня
не такое.
Большов. Да как же тебе оставить-то меня! Ведь только
и надежды-то теперь, что ты. Сам я стар, дела подошли тесные. Погоди: может, еще
такое дело сделаем, что ты
и не ожидаешь.
Подхалюзин. Тятенька, за что жалуете?
Не стою я этого,
не стою!
И физиономия у меня совсем
не такая.
Большов. Ну ее, физиономию! А вот я на тебя все имение переведу;
так после кредиторы-то
и пожалеют, что по двадцати пяти копеек
не взяли.
Большов (входит
и садится на кресло; несколько времени смотрит по углам
и зевает). Вот она, жизнь-то; истинно сказано: суета сует
и всяческая суета. Черт знает,
и сам
не разберешь, чего хочется. Вот бы
и закусил что-нибудь, да обед испортишь; а
и так-то сидеть одурь возьмет. Али чайком бы, что ль, побаловать. (Молчание.) Вот так-то
и всё: жил, жил человек, да вдруг
и помер —
так все прахом
и пойдет. Ох, Господи, Господи! (Зевает
и смотрит по углам.)
Аграфена Кондратьевна. Да коли уж ты, батюшка, отец,
так не будь свекором! Пора, кажется, в чувство прийти: расставаться скоро приходится, а ты
и доброго слова
не вымолвишь; должен бы на пользу посоветовать что-нибудь
такое житейское. Нет в тебе никакого обычаю родительского!
Большов. А что я за спрос? Гусь свинье
не товарищ: как хотите,
так и делайте.
Большов. А об чем бы ты это, слышно, разрюмилась? Вот спросить тебя,
так и сама
не знаешь.
Устинья Наумовна. Фу ты, уж
и нищие! Кто тебе говорит
такие глупости? Тут рассуждают об хозяйстве, что
не сама ль, дескать, шила, — а то, известное дело,
и платье-то твое дрянь.
Устинья Наумовна. С чего это ты взяла? Откуда нашел на тебя эдакой каприз? Разве я хулю твое платье? Чем
не платье —
и всякий скажет, что платье. Да тебе-то оно
не годится; по красоте-то твоей совсем
не такое надобно, — исчезни душа, коли лгу. Для тебя золотого мало: подавай нам шитое жемчугом. Вот
и улыбнулась, изумрудная! Я ведь знаю, что говорю!
Аграфена Кондратьевна. Сама, родная, затмилась, ровно чулан какой.
И понять
не могу, откуда это
такое взялось?
Подхалюзин. Маменька-с! Вам зятя
такого, который бы вас уважал
и, значит, старость вашу покоил — окромя меня,
не найтить-с.
Подхалюзин. Маменька-с! В меня Бог вложил
такое намерение, по тому самому-с, что другой вас, маменька-с,
и знать
не хочет, а я по гроб моей жизни (плачет) должен чувствовать-с.
А если за меня-то вы, Алимпияда Самсоновна, выйдете-с —
так первое слово: вы
и дома-то будете в шелковых платьях ходить-с, а в гости али в театр-с — окромя бархатных
и надевать
не станем.